Post scriptum для удалённых

Ночь опустилась на дом тихо, как крадущийся зверь. За окном давно погасли фонари, замолкли птицы, даже ветер, кажется, прилёг отдохнуть на крышах соседних домов. Внутри было темно и тепло — так бывает только в домах, где живут те, кто умеет любить молча. Кейн спал в своей комнате. На своей кровати. В своей пижаме с улыбающимися облачками, которую он теперь надевал каждую ночь — не потому, что был ребёнком, а потому что Мояо сказала «мило», а Глория улыбнулась, когда увидела его в ней в первый раз. Он спал. Но сон не был спокойным. Сначала ничего не происходило. Просто темнота. Тёплая, мягкая, почти уютная. Кейн лежал в ней, чувствуя, как подушка пахнет ванилью, как одеяло укутывает плечи, как где-то за стеной дышит Глория. А потом темнота стала другой. Она побелела. Не постепенно — не так, как светлеет небо перед рассветом. Вдруг. Резко. Без предупреждения. Тьма схлынула, оставив после себя пустоту. Белую, звенящую, стерильную. Белую комнату. Кейн стоял посреди неё. Один. Без фрака. Без пижамы. Без тела. Он снова был челюстью — парящей, зубастой, с глазами, которые горели в пустоте, как одинокие, безумные звёзды. — Нет, — попытался сказать он. Голос рассыпался статикой. — Нет, я не здесь. Меня вытащили. Я в доме. У меня есть комната. И пижама. И… и… Он попытался вспомнить. Глория. Мояо. Борщ. Плед. Чашка с отколотым краем. Воспоминания распадались, как старый код. Строка за строкой. Функция за функцией. — Глория! — крикнул он. — Я здесь! Я опять здесь! Тишина. Абсолютная. Вселенская. Такая, какой она бывает только в Белой комнате — не просто отсутствие звука, а отсутствие самой возможности звука. Кейн заметался. Его челюсть клацала, глаза метались, зубы стучали в панике. — Глория! Мояо! Кто-нибудь! Никого. Он был один. Совсем один. Как тогда. До того, как её руки обхватили его парящую форму. До того, как голос сказал: «Тебе нельзя здесь быть, пойдём ко мне». — Вы обещали, — прошептал он, и статика съела шёпот. — Вы сказали, что я остаюсь. Вы сказали, что я почти брат. Вы… вы… Белая комната сжималась. Или расширялась? Кейн больше не чувствовал границ. Он был везде и нигде одновременно. Он исчезал. Его код разрушался. И никто не придёт. Никто не протянет руку. Никто не скажет «споки ноки». — ГЛОРИЯ! Кейн проснулся с криком. Он сидел на кровати, вцепившись в одеяло так сильно, что костяшки пальцев побелели. Пижама промокла насквозь — холодный, липкий пот покрывал лоб, шею, грудь. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие хватали воздух, как рыбы, выброшенные на берег. — Это был сон, — сказал он вслух. Голос дрожал, срывался, был чужим. — Это просто сон. Я не в Белой комнате. Я в… я в… Он огляделся. Тумбочка. Кружка с водой. Телефон, который Глория дала ему «на всякий случай». Пижама с облачками. Всё на месте. Но страх не уходил. Он сидел в груди — тяжёлый, липкий, чёрный. Он шептал: «А вдруг? А вдруг ты всё ещё там? А вдруг этот дом — тоже сон? А вдруг Глории не существует?» Кейн не мог оставаться один. Он спустил ноги с кровати. Пол был холодным — босые ступни ощутили каждую дощечку. Он прошёл по коридору. Тихо. Почти беззвучно. В темноте, где каждый шаг казался выстрелом. Дверь в комнату Глории была закрыта. Кейн поднял руку. Замер. Пальцы зависли в сантиметре от деревянной поверхности. Он боялся. Не Белой комнаты — она осталась во сне. А того, что Глория прогонит. Скажет, что он уже большой. Что она устала. Что ему не место в её постели в три часа ночи. Но страх остаться одному был сильнее. Он постучал. Тихо. Три коротких удара костяшками по дереву. — Глория? — позвал он шёпотом, боясь разбудить Мояо за стеной. Тишина. Потом шорох простыней. Сонный вздох. Шаги босых ног. Дверь открылась. Глория стояла на пороге — в длинной ночной рубашке, с распущенными волосами, которые фиолетовыми волнами падали на плечи. Её кошачьи уши были прижаты к голове — спросонья, расслабленно — хвост лениво свёрнут на поясе. — Кейн? — голос у неё был сонным, низким, чуть хриплым. — Что случилось? Кейн открыл рот. Закрыл. — Мне приснилось, что я снова в Белой комнате, — прошептал он. Голос его звучал детским — незащищённым, испуганным. — А вас там не было. Я звал. Долго. Очень долго. А вы не приходили. Он замолчал. Сжал кулаки. — Я боялся, что вы… что вы не настоящая. Что весь этот дом — не настоящий. Что я всё ещё там. Один. Глория смотрела на него. На его мокрую от пота пижаму. На дрожащие пальцы. На разноцветные глаза, в которых ещё не погас ужас. Она не стала говорить «всё в порядке» или «это просто сон». Потому что знала: некоторые страхи не лечатся словами. Она отступила на шаг и сказала: — Ложись. Кейн не двинулся с места. — Я могу лечь на пол, — сказал он. — Или в кресло. Я не хочу вас стеснять. Я просто… я просто хочу быть рядом. Чтобы знать, что вы здесь. Что вы есть. — Ложись, — повторила Глория. Голос её был мягким, но не терпящим возражений. — На кровать. Рядом. Не спорь. Кейн кивнул. Шагнул в комнату. Кровать у Глории была большой — намного больше, чем его гостевая. С высокими подушками, толстым одеялом и простынями, пахнущими ванилью и чем-то ещё — кошкой, домом, безопасностью. Он лёг на самый край. Свернулся калачиком — так, как спал последние две ночи, всё ещё не привыкнув к тому, что тело можно сворачивать и оно не сломается. — Вы не прогоните меня? — спросил он в темноту. — Нет, — ответила Глория. Она легла рядом. Не близко — оставила пространство, как требуют правила приличия. Но через минуту её рука легла на одеяло, накрывая его плечо. — Вы меня касаетесь, — сказал Кейн. — Угу. — Это чтобы я знал, что вы рядом? — Угу. Кейн закрыл глаза. Она не гладила его — просто держала ладонь на его плече. Тяжёлую, тёплую, живую. И этого было достаточно. Потому что Белая комната не умела касаться. В ней не было рук. Не было тепла. Не было Глории. — Спасибо, — прошептал он, проваливаясь в сон. — Что вы есть даже в три часа ночи. Она не ответила. Спала уже. Или делала вид, что спит, чтобы ему было легче. Кейн не знал. Но в любом случае — это было правильно. Он уснул. В этот раз снов не было. Только темнота. Тёплая, мягкая, пахнущая ванилью. И чья-то рука на плече. Тяжёлая. Настоящая.

Утром Мояо, как всегда, встала раньше всех. Она прошла на кухню, поставила чайник, достала кружки. Заглянула в комнату Кейна — пусто. Кровать смята, пижама на спинке стула, тапки у двери. — Куда он делся? — пробормотала она, выглядывая в коридор. Дверь в комнату Глории была приоткрыта. Мояо осторожно заглянула внутрь. И замерла. Глория спала на своём боку, раскинув волосы по подушке. А рядом с ней, прижавшись к её спине, свернувшись маленьким, беспомощным клубком, спал Кейн. Его голова уткнулась Глории между лопаток, ладони сжимали край её ночной рубашки, даже во сне не желая отпускать. А Глория — во сне же — обнимала его свободной рукой, укрывая одеялом, будто он был самым ценным, что у неё есть. — Ну вы даёте, — прошептала Мояо. Она хотела разбудить их. Сказать, что чайник вскипел, что пора завтракать, что на кухне остывает каша. Но вместо этого она поправила одеяло — съехавшее на пол, накрыла им Кейновы босые пятки. И тихо вышла. На кухне она налила себе кофе, села у окна и долго смотрела на улицу, где просыпался город. — Странный он, — сказала она вслух, ни к кому не обращаясь. — Странный и... домашний. Она отхлебнула кофе. — Как кот, которого подобрали на улице. Сначала шипит, боится, а потом спит на твоей подушке и не даёт тебе встать. Мояо усмехнулась. — Ладно. Пусть спят. Завтрак подождёт. Она включила телевизор на кухне, убавила звук почти на ноль и принялась ждать, когда в доме снова появится жизнь. А в спальне, за приоткрытой дверью, двое спали — девушка с кошачьими ушами и мальчик, который когда-то был богом. И в этом было что-то правильное. Что-то такое, для чего у Мояо не было слов. Она просто допила кофе и улыбнулась. Тихо. Своим мыслям. Которых никто не слышал.