Post scriptum для удалённых

Утро после кошмара было особенным. Кейн проснулся не от крика, не от холода и не от одиночества. Он проснулся от света. Солнце било прямо в окно спальни Глории — золотое, тёплое, оно лежало на подушках, на одеяле, на его лице, заставляя жмуриться и улыбаться. Глории рядом уже не было. Но её запах остался — ваниль, кошка, дом. И вмятина на подушке, и край одеяла, которым она его укрыла перед уходом. Он встал, умылся, надел фрак. Поправил галстук-бабочку — трижды, как всегда, потому что идеальной симметрии добиться было сложно без зеркала. На кухне пахло блинами. — А, проснулся, — сказала Мояо, переворачивая что-то на сковороде. — А то мы уж думали, ты до обеда проспишь. Глория, давай тарелки. Глория доставала посуду. Увидела Кейна в дверях — улыбнулась. — Выспался? — Да, — сказал он. — Вы мне приснились. Хороший был сон. Мы летали. — Сегодня полетаем по-настоящему, — сказала она, ставя перед ним стопку блинов. Кейн поднял на неё глаза. — Правда? — Правда. Сегодня ты полетишь. Завтрак прошёл быстро. Кейн съел пять блинов — со сметаной, с мёдом, просто так — и выпил две кружки чая. Мояо ворчала, что он «лопнет», но подкладывала ещё. — Тебе нужно много энергии, — сказала она, когда Кейн потянулся за шестым. — Магия жрёт калории. — У меня нет калорий, — возразил Кейн. — У меня есть... — он замялся, прислушиваясь к себе, — ...оказывается, есть. И их много. И они хотят есть. — Вот именно, — Мояо сунула ему в руку ещё один блин. — Ешь. Они вышли в парк, когда солнце поднялось уже высоко. Поляна за фонтаном была пуста — только воробьи купались в луже и птица стучала где-то в ветвях. Кейн встал в центр. Закрыл глаза. Он больше не искал искру — она была внутри всегда. Маленькое, тёплое ядро, которое пульсировало в такт сердцу. Он просто позволил ей выйти. — Иди сюда, — сказал он тихо. — Давай. Сначала он просто оторвался от земли. На сантиметр. Потом на десять. Потом его ноги повисли в воздухе, и Кейн открыл глаза. — Я лечу, — сказал он удивлённо. — Глория, смотрите! Я лечу! Он поднялся выше. На метр. На два. На три. Его тело больше не чувствовало веса — только ветер, который гладил лицо, и солнце, которое грело макушку. — Я ЛЕЧУ! — закричал Кейн, делая круг над поляной. — ЭТО НЕ ПОРТАЛ! ЭТО НЕ ПОРТАЛ! ЭТО Я САМ! Он кувыркнулся в воздухе — неуклюже, чуть не потеряв равновесие, — но удержался. Его фрак развевался, галстук-бабочка слетел и повесил на одной пуговице, но Кейну было всё равно. — Это лучше, чем парение в Цирке! — крикнул он, зависая над Глорией. — Там я парил, потому что у меня не было ног! А здесь я лечу, потому что я так хочу! Это... это свобода! Он посмотрел на неё сверху вниз. На её улыбающееся лицо. На руки, которые она протянула к нему — не чтобы поймать, а чтобы поддержать. — Идите сюда, — сказал Кейн. — Я могу поднять вас. Глория подняла бровь. — Ты уверен? — Нет, — честно ответил Кейн. — Но я хочу попробовать. Держитесь за меня. Она взялась за его руку. Кейн выдохнул, сосредоточился — и потянул. Земля ушла из-под ног Глории мягко, без рывка. Она не вскрикнула, не испугалась — просто повисла рядом с ним, держась за его ладонь. Её хвост распушился — от неожиданности, — а уши встали торчком. — О, — сказала Глория. — Это странно. — Странно? — Кейн обиделся. — Это потрясающе! Вы летите! — Я лечу, — поправила она. — Потому что ты меня держишь. Они поднялись выше. Над деревьями. Над фонтаном. Над парком. Кейн видел крыши домов, шпили церквей, изгибы реки. Мир открывался перед ним — большой, настоящий, нецифровой. — Вы чувствуете? — спросил он, поворачиваясь к Глории. — Ветер. Свободу. — Чувствую, — ответила она. — И тепло. Твоё. Кейн покрепче сжал её руку. Он не хотел отпускать. Может быть, никогда. — Я хочу, чтобы вы всегда это чувствовали, — сказал он. — Свободу. Не как в моих приключениях — там свобода была иллюзией. Настоящую. Когда ты сам решаешь, куда лететь. Он повернулся, потянул её за собой — и они поплыли над парком. Медленно. Без спешки. Ветер трепал волосы Глории, а Кейн смотрел и не мог насмотреться. — А давайте сядем вон на то облако, — сказал он вдруг. — На облако? — Глория усмехнулась. — Облака нельзя трогать, они из пара. — Мои — можно, — сказал Кейн и щёлкнул пальцами. Прямо под ними, в метре от земли, материализовалось облако. Маленькое, пушистое, золотистое на солнце. Оно пахло ванилью — Кейн сам не заметил, как добавил этот аромат. — Откуда ваниль? — спросила Глория, когда они опустились на мягкую, тёплую поверхность. — От вас, — сказал Кейн. — Вы так пахнете. Я запомнил. Облако было упругим, как свежий зефир, и тёплым, как только что выстиранное одеяло. Оно колыхалось под ними, но не прогибалось — держало, будто знало, как это важно. — Я создал облако, — сказал Кейн, ложась на спину. — Просто так. Без цели. Без приключения. Потому что захотел, чтобы вам было мягко. Глория легла рядом. Хвост её расслабился, уши опустились. — Ты становишься сильнее, — сказала она. — Я становлюсь счастливее, — поправил Кейн. — Это одно и то же? — Не всегда. Но сейчас — да. Они лежали на облаке, смотрели в небо и молчали. Воробьи внизу о чём-то спорили, ветер нёс запах цветущих лип, а где-то вдалеке лаяла собака — та самая, что каждое утро будила полрайона. — Скучаешь по цирку? — спросила Глория. Кейн задумался. — По цирку? Нет. По приключениям? — он помолчал. — Тоже нет. Может быть, по Пузырьку. Но он был... глючным. И плохо пах. — А по чему ты скучаешь? — По чувству, что я нужен, — тихо сказал Кейн. — В цирке я создавал приключения, чтобы люди не скучали. Они не были счастливы, но я был нужен. Без меня их мир рухнул бы. — Он повернул голову к Глории. — А здесь... я тоже нужен? Глория посмотрела на него. В её глазах — тёплых, серо-зелёных — не было жалости. Было что-то другое. — Ты здесь не потому, что ты нужен, — сказала она. — Ты здесь потому, что ты наш. Кейн хотел спросить — в чём разница? — но не успел. Потому что облако под ними заколыхалось сильнее. — Это ты? — спросила Глория. — Нет, — Кейн сел. — Я его не трогаю. Из кустов показалась Мояо. С пакетом в руках и ворчанием на губах. — Вы где пропадаете? Я вас обыскалась! — она подошла ближе и замерла, увидев облако. — Это что за фигня? — Облако, — сказал Кейн гордо. — Моё. Я создал. — А на фига? — Чтобы Глории было мягко. Мояо посмотрела на него. На Глорию. На облако. — Ненормальные, — вынесла вердикт она и полезла наверх. Облако прогнулось под её весом, но не лопнуло. — Держите. Бутерброды. Вы там летаете, а я одна завтракать должна? Кейн взял бутерброд. Колбаса, сыр, свежий хлеб. Вкусно. — Спасибо, — сказал он. — Ешь давай. Они сидели втроём на облаке. Ели, смеялись, перебрасывались фразами. Мояо рассказывала, как вчера в магазине чуть не поссорилась с кассиршей, Глория слушала и улыбалась, а Кейн просто смотрел на них. На их лица. На руки. На то, как Мояо машет пакетом, а Глория поправляет ему галстук. — Что? — спросила Мояо, заметив его взгляд. — Я просто счастлив, — улыбнулся Кейн. — Это мой дом. И вы — моя семья. Он не планировал этих слов. Они вырвались сами — тёплые, неуклюжие, настоящие. Мояо закашлялась. Глория опустила глаза. — Кхм, — сказала Глория, переглянувшись с сестрой. — Слушай, Кейн... мы с сестрой подумали. Если ты не против, ты мог бы стать нашим братом. Кейн замер. — Нашим, — добавила Мояо, смотря куда-то в сторону. — А не только её. Моим тоже. Если ты... ну, если хочешь. Тишина повисла над облаком. Кейн открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Его разноцветные глаза — зелёный и синий — блестели на солнце, и в них читалась целая буря чувств: удивление, робость, надежда и страх, что это сон. — Вы... — голос его дрогнул. — Вы правда... хотите? — Не заставляй нас повторять, — буркнула Мояо, но уши у неё дёрнулись, а хвост нервно дёрнулся. — Это было один раз. Я больше не скажу. Глория взяла его за руку. — Мы хотим, Кейн, — сказала она тихо. — Ты уже наш. Почти с первого дня. Осталось только сказать вслух. Он посмотрел на Глорию. Потом на Мояо. На их лица — такие разные, но одинаково родные. На руки, которые держали его, кормили, укрывали пледом, гладили по спине, когда снились кошмары. — Можно... — начал он и запнулся. Голос его стал тихим, почти детским. — Можно я... я вас обниму? Обеих? Сразу? Или... или это... это не по правилам? Я... я не знаю правил... для братства. Глория улыбнулась — той мягкой, тёплой улыбкой, от которой у Кейна внутри всё переворачивалось. И протянула к нему руки. Мояо закатила глаза. Громко вздохнула. Показала всем видом, какая это обуза — обнимать бывших цифровых конферансье на летающем облаке. Но она пододвинулась ближе. — Один раз, — сказала она. — И не ной. Кейн обнял их. Обеих. Сразу. Как мог. Как умел. Его руки дрожали — то ли от волнения, то ли от того, что он всё ещё не верил в реальность происходящего. Он прижался щекой к плечу Глории — мягкому, тёплому, пахнущему ванилью. Другой рукой — к плечу Мояо. Чуть выше, потому что она была выше. Коснулся носом её фиолетовых волос. — Спасибо, — прошептал он. Голос его срывался, слова путались, но он не мог остановиться. — Спасибо, что... что вы выбрали меня. Спасибо, что... что я теперь... ваш. Облако под ними заурчало. Довольно. Тепло. Кейн чувствовал, как вибрация проходит сквозь него — сквозь ноги, спину, руки, которые всё ещё сжимали сёстер. И в этой вибрации было что-то правильное. Домашнее. — Ты — наш брат, — сказала Глория. — Этого достаточно. — Потише, — проворчала Мояо, но не отстранилась. — А то разревусь ещё. Только сантиментов мне не хватало для полного счастья. Кейн закрыл глаза. Слёзы — эти странные, новые, тёплые — снова текли по его щекам. Он перестал их вытирать. Пусть текут. Он чувствовал, что это — самое правильное, что случилось в его жизни. После всего. После Белой комнаты, после удаления, после одиночества, которое тянулось вечностью. После того, как он перестал быть богом и стал просто... Кейном. Мальчиком, которого обнимают две девушки на летающем облаке, пахнущем ванилью. — Я ваш, — сказал он, уткнувшись носом в Глориины волосы. — Теперь навсегда. — Навсегда, — ответила Глория. — Куда ж ты денешься, — добавила Мояо. И они сидели так — втроём, на облаке, посреди парка, под солнцем, которое грело и слепило. Кейн улыбался. Слёзы высыхали на ветру. Он был дома. Наконец-то.