Фаза сближения

Среди Предвестников не было принято лезть в чужую душу. Каждый носил свою тьму внутри, как кинжал за пазухой, — молча, привычно, не вынимая на свет. Исключением оставался разве что Тарталья: этот рыжий мальчишка так и не научился держать рот на замке — но эту рыжую голову всерьёз не воспринимали, поскольку болтал он исключительно о своей семье, и его откровенность казалась скорее чудачеством, чем слабостью. Однако были двое других. Второй и Девятый. Дотторе и Панталоне. Их связь крепла с самого начала — исподволь, почти незаметно для посторонних глаз. Всё начиналось с малого: перешёптываний на собраниях, острых взглядов через стол, а однажды — с несдержанного смешка Панталоне, который тот подавил ладонью, но Дотторе всё равно услышал. Кто бы мог подумать, что эта игра зайдёт настолько далеко? – Дотторе~ В лаборатории, пропитанной запахом озона и формальдегида, голос Девятого прозвучал как надтреснутая виолончель — слишком живой для этого склепа. Панталоне прошёл мимо штативов с мерцающей жидкостью, мимо пищащих приборов и записей, которые никто, кроме Доктора, не рискнул бы расшифровать. Свернул за угол — и наконец увидел его. Дотторе стоял у стола, сосредоточенный, как всегда. Белый халат, пальцы в тонких перчатках, глаза за маской устремлены в пробирку. Он не обернулся, но присутствие банкира ощутил сразу — тем шестым чувством, которое вырабатывается только у тех, кто слишком долго ждал чьих-то шагов. – Сегодня ты раньше обычного, — Доктор опустил пробирку в штатив и, наконец, повернул голову к Панталоне. В его голосе не было удивления — только сухое, почти шутливое замечание. — Или сегодняшняя тема утомила тебя настолько, что ты решил бессовестно сбежать? Панталоне фыркнул. Поправил очки — жест нервный, почти кокетливый — и подошёл ближе. А затем просто положил подбородок на плечо Дотторе. Так естественно, будто это место всегда принадлежало ему. – Скучал. Вздох в шею. — Без тебя… тоска смертная. Снова слушать треп одиннадцатого про его чудо-семейку — не по душе. Руки в тонких перчатках скользнули по бокам Доктора, сомкнулись в замок у него на груди. Панталоне прижался плотнее, и на секунду Дотторе показалось, что весь холод лаборатории отступил. – Снова твои эксперименты из-за Ирминсуля? — спросил банкир, заглядывая через плечо на пробирки. Дотторе шумно выдохнул. Чувствуя тепло чужого тела, он развернулся в кольце рук — медленно, почти нехотя, будто проверяя, не исчезнет ли это странное, запретное уютное чувство, если двинуться слишком резко. – Верно. Он поднял руку и коснулся пальцами подбородка Панталоне, заставляя смотреть в глаза. — Ты ведь знаешь, как мне это важно. Панталоне поймал его ладонь и прижался к ней щекой — жест настолько доверительный, что Доктор на мгновение забыл, как дышать. – Знаю, — тихо ответил банкир. — Потому и пришёл. Боялась, что ты забыл, что у тебя есть кто-то, кроме Ирминсуля. – Ты ревнуешь к дереву? — Дотторе склонил голову набок, и в его голосе прорезалось что-то новое. Не насмешка — почти изумление. – Ревную? — Панталоне улыбнулся — той странной, болезненной улыбкой, которую позволял себе только здесь, в этом пропитанном ядами убежище. — Нет. Я боюсь, что однажды ты уйдёшь в Сумеру и не вернёшься. А я не смогу тебя даже похоронить. Ирминсуль не отдаёт мёртвых. Тишина повисла плотная, как смола. Дотторе смотрел на него долго — так хирург смотрит на открытую рану, прежде чем начать шить. А потом сделал то, чего от него никто не ждал. Снял перчатки. Медленно, палец за пальцем. И сухими, горячими ладонями взял лицо Панталоне в свои руки. – Ты говоришь такие вещи, Лоне, — прошептал он, почти касаясь губами губ, — от которых у меня останавливается сердце. А ведь я думал, оно у меня давно не бьётся. – Бьётся, — выдохнул Панталоне. — Я слышал. В ту ночь. Когда ты… Он не договорил. Дотторе накрыл его рот поцелуем — не жадным, не собственническим, а удивительно бережным. Тем, каким целуют хрупкое, единственное, что нельзя разбить. В лаборатории пищал прибор. Где-то капала жидкость. Мир не рухнул и не перевернулся — он просто сузился до тёплого пространства между их губами. Когда Дотторе отстранился, Панталоне смотрел на него с таким выражением, которое тот никогда не видел на лице банкира. Никакой сделки. Никакого расчёта. Только оголённая, пугающая нежность. – Поехали ко мне, — сказал Панталоне, и это прозвучало не как приказ и не как просьба. Как констатация факта. — Не в лабораторию. Не в зал собраний. Просто… домой. Дотторе молчал ровно три удара сердца. А потом кивнул. – Только если там будет камин. И твоё дурацкое вино, от которого у меня болит голова. – Будет всё, — пообещал Панталоне, беря его за руку и сплетая пальцы. — Даже если придётся купить всю Снежную. Утро. Серый свет сочился сквозь тяжёлые шторы, едва касаясь края кровати. За окнами слышался гул машин и тихий шум от дождя со снегом, но здесь, в спальне Панталоне, время текло иначе — вязко, нехотя, словно мёд. Панталоне не спал. Он лежал на боку, подогнув колени, и смотрел на Дотторе. Доктор дышал ровно, одна рука свесилась с кровати, вторая — поверх одеяла — почти касалась пальцев банкира. Без маски, без халата, со спутанными волосами, он выглядел… обычным. Смертным. Почти уязвимым. И от этого у Панталоне сжималось горло. Он знал, что Дотторе проснётся — и начнётся. Сборы. Молчаливое «мне пора». Этот его фирменный взгляд, в котором нет сожаления, только спокойная решимость двигаться дальше. К Ирминсулю. К своей проклятой цели. – Ты уже не спишь, — голос Дотторе прозвучал хрипло, сонно. Он открыл глаза, и первые секунды смотрел в потолок, будто вспоминая, где находится. А потом повернул голову к Панталоне. — Давно смотришь? – Неважно, — отозвался банкир, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как ты… как ты себя чувствуешь? Дотторе усмехнулся — той короткой, однобокой усмешкой, которая делала его похожим на прежнего Доктора. Беспечного. Жестокого. Недосягаемого. – Как человек, который спал в чужой постели и теперь хочет кофе. Слишком много эмоций для одного утра. — Он сел, потянулся, хрустнув шеей. — Мне нужно собираться. Корабль в Порт Ормос… Не договорил. Потому что Панталоне вдруг резко сел — слишком резко, слишком порывисто для человека, который всегда контролировал каждое своё движение — и схватил его за запястье. Пальцы вцепились в тонкую кожу, где бился пульс. – Нет. Дотторе замер. – Что — нет? — спросил он осторожно, тем особенным тоном, каким разговаривают с ранеными зверями. – Не надо, — голос Панталоне дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь, за эту слабость, за этот ком в горле, который он никак не мог проглотить. — Не надо сейчас про корабль. Не надо про Сумеру. Не надо… Он замолчал, стиснув зубы. Но отпустить запястье не смог. Дотторе смотрел на него — и в его глазах, обычно пустых и холодных, проступило что-то похожее на страх. Он боялся не угроз. Он боялся слёз. А Панталоне — Панталоне, который заставил плакать тысячи должников, который никогда не плакал сам, — вдруг почувствовал, как защипало в носу, и понял, что ещё секунда — и он сломается. – Ты не понимаешь, — выдохнул он, и голос сел на полуслове. — Ты просто не понимаешь, что это… что ты для меня… И тут его прорвало. Сначала — просто слёзы. Тихо, беззвучно, они потекли по щекам за стёклами очков, которые он так и не снял. Потом — всхлип, который он попытался подавить ладонью. А потом Панталоне, Великий Делец, Девятый Предвестник, банкир, чьё имя заставляло трепетать весь Тейват, — просто рухнул вперёд, уткнувшись лицом в плечо Дотторе, и зарыдал. Не красиво. Не театрально. По-настоящему. Всхлипы вырывались из горла с каким-то звериным, надрывным звуком. Плечи тряслись. Пальцы вцепились в спину Доктора, сжимая ткань рубашки так, словно от этого зависела жизнь. – Не уезжай, — выдохнул он в чужое плечо, голос мокрый, ломающийся. — Пожалуйста. Прошу тебя. Не надо в Сумеру. Он тебя поглотит, Дотторе, расщепит на атомы, а я… я не переживу. Я не смогу без тебя. Ты слышишь? Я не смогу. Дотторе сидел не двигаясь. Остолбеневший. Непривычный к такому — к чужой боли, которая не была вызвана скальпелем, к слезам, которые не были частью эксперимента. А потом, очень медленно, будто преодолевая себя, он поднял руки и обнял Панталоне в ответ. Прижал к себе. Положил подбородок на его макушку. – Тише, — сказал он, и голос его звучал непривычно глухо. — Тише, Лоне. Я здесь. Я никуда не ушёл ещё. – Но уйдёшь, — всхлипнул Панталоне, не поднимая головы. — Ты всегда уходишь, даже не смотришь назад. А я… я остаюсь. И мне больно. Каждый раз больно, понимаешь? Дотторе медленно погладил его по спине — неуклюже, неловко, так, как гладит человек, который никогда никого не утешал. – Понимаю, — прошептал он. И сам удивился тому, что это правда. Несколько минут прошли в тишине, прерываемой только всхлипами Панталоне и монотонным шумом мокрого снега с дождём за окном. Когда слёзы пошли на убыль, Дотторе отстранился ровно настолько, чтобы взять лицо банкира в ладони. Стёр мокрые дорожки большими пальцами. Снял с него очки — аккуратно, боясь заляпать или повредить важную для Дельца вещь. – Посмотри на меня, — попросил он. Панталоне поднял красные, опухшие глаза. Без очков, с мокрыми ресницами, он выглядел в десять раз беззащитнее. – Ты так просишь меня остаться, — тихо сказал Дотторе, — что я начинаю верить, будто действительно кому-то нужен. Не как инструмент. Не как оружие. А просто… как человек. – Ты нужен, — прохрипел Панталоне, хватая его за руки, прижимаясь к ладоням щекой. — Ты мне нужен. Только ты. Всегда только ты. Дотторе закрыл глаза на секунду. Сделал вдох. Ещё один. А потом — словно перешагнул через что-то внутри себя — сказал: – Я останусь. Панталоне замер. Не дыша. – Что? – Я сказал: я останусь, — повторил Дотторе, и голос его был ровным, но в нём не было привычной холодной стали. Было что-то другое. Усталое. Решительное. — На месяц. На два. Настолько, насколько хватит твоего терпения и моего… неумения быть хорошим. – Ты хороший, — выдохнул Панталоне, и слёзы снова полились, но теперь — облегчения. — Ты самый лучший из всех, просто… просто не показываешь этого. – Спорный тезис, — усмехнулся Дотторе, но усмешка вышла кривой и тёплой. Он притянул Панталоне к себе и поцеловал в висок. — Не плачь больше. У тебя от слёз краснеет нос. Это неэстетично. – Мне плевать, — всхлипнул Панталоне, но уже улыбаясь сквозь слёзы. — Ты остаёшься. Ты правда остаёшься? – Правда, — ответил Дотторе. И повторил, словно закрепляя: — Остаюсь. Они так и сидели — обнявшись, на смятых простынях, под шум дождя. И в какой-то момент Дотторе, который никогда никого не убаюкивал, начал тихонько поглаживать Панталоне по голове. Без слов. Просто водя пальцами по спутанным тёмным волосам. Панталоне вздохнул — глубоко, судорожно — и наконец расслабился. Впервые за много месяцев. Впервые за много лет. – Ты даже не представляешь, как долго я ждал этих слов, — пробормотал он, зарываясь лицом в шею Дотторе. — Сколько ночей я думал, что схожу с ума. Что это просто… просто глупая одержимость. Что ты никогда не посмотришь на меня так, как я хочу. – А как ты хочешь? — тихо спросил Дотторе. Панталоне поднял голову. Глаза его ещё блестели от слёз, но в них уже горело что-то другое. Твёрдое. Отчаянное. Живое. – Как на единственного человека на свете, — сказал он. — Потому что для меня ты — единственный. Дотторе не ответил. Он вообще редко отвечал на слова — предпочитал действия, точные и необратимые, как разрез скальпеля. Но сейчас вместо скальпеля были только губы. Сухие, горячие, чуть шершавые — Доктор забывал пить воду, когда работал, и эта маленькая детская небрежность вдруг показалась Панталоне самым интимным, что он когда-либо знал. Поцелуй начался медленно — почти невесомо, словно Дотторе пробовал на вкус чужое отчаяние. Панталоне выдохнул в его рот, и этот выдох сорвался тихим, полузадушенным звуком — чем-то между вздохом и стоном. – Твои руки дрожат, — прошептал Дотторе, отстраняясь на миллиметр, чтобы заглянуть в глаза. — Это от слёз или от того, что ты… хочешь? – От всего сразу, — честно ответил Панталоне, и его голос уже не дрожал — он стал низким, тягучим, опасным. Таким, каким Дотторе слышал его только в моменты самых грязных финансовых сделок. — Ты пугаешь меня, Доктор. Ты единственный, кто меня пугает. И это… это чертовски заводит. Дотторе усмехнулся — и в этой усмешке не было насмешки. Только понимание. Взаимное, почти болезненное. – Боишься потерять, — перевёл он. — Каждый твой уход был маленькой смертью, — сказал Панталоне, проводя пальцами по его щеке, вдоль шрама. Доктор прижался к ладони, как изголодавшийся по ласке зверь. — Сегодня утром я понял: больше не выдержу ни одной. – Тогда не отпускай, — сказал Дотторе. Просто. Без игры. — Держи крепче. Если сможешь. Панталоне не заставил просить дважды. Он обхватил лицо Доктора двумя руками — нет, не нежно, а требовательно, жадно, словно тот мог раствориться в воздухе — и поцеловал сам. Глубоко, с языком, с тем особенным напором, который не оставляет сомнений: «ты мой, только мой, и никуда ты не денешься». Дотторе зарычал — тихо, гортанно — и в следующую секунду они уже поменялись местами. Панталоне оказался на спине, прижатый к подушкам чужим телом. – Тяжелый, — прошептал он, зарываясь пальцами в спутанные голубоватые волосы. — Как целый мир. – Мир легче, — отозвался Дотторе, оставляя дорожку поцелуев на его шее — от ключицы до яремной впадины, заставляя Панталоне выгибаться и сжимать простыни. — Меня не сдвинешь. – И не надо, — выдохнул банкир, запрокидывая голову, чтобы открыть больше. — Только не уходи. Обещай, что не уйдёшь. Дотторе поднял голову. Посмотрел на него сверху вниз — растрёпанного, без очков, с покрасневшими от слёз глазами и припухшими от поцелуев губами. – Обещаю, — сказал он, и это слово прозвучало тяжелее любой банковской гарантии. — Сегодня — обещаю. Завтра — тоже. А послезавтра… послезавтра посмотрим. – Хватит, — прошептал Панталоне, притягивая его обратно. — Хватит слов. Я уже поверил. Теперь просто… будь здесь. Дотторе склонился к его губам — и дальше слов действительно не было. Было только дыхание, сбитое и горячее. Только пальцы, которые расстёгивали пуговицы — слишком нетерпеливо, рвя ткань, но никому из них не было до этого дела. Только кожа, которая помнила каждое прикосновение, и губы, которые не могли насытиться. Камин давно догорел, и комната погрузилась в серый рассветный полумрак. Дождь за окном то усиливался, то стихал, и ритм его капель странным образом сливался с тем, что происходило на смятых простынях — хриплые выдохи, сорванные имена, пальцы, вцепляющиеся в чужие спины до белых костяшек. В какой-то момент Дотторе замер, касаясь лбом лба Панталоне. – Ты… — начал он и замолчал, не в силах подобрать слово. – Я знаю, — ответил Панталоне, и его улыбка была самой настоящей — без тени расчёта, без намёка на сделку. — Я тоже. А потом они снова поцеловались — и всё продолжилось. Исчезли время, пространство, весь Тейват за окном. Остались только двое. Только их руки, их губы, их общее дыхание. Только то, что нельзя купить, продать или просчитать. Только то, что делает даже Доктора живым. Они проснулись уже за полдень. Дождь кончился, и в комнату пробивался жёлтый, по-осеннему тёплый свет. Панталоне лежал, прижавшись спиной к груди Дотторе, и чувствовал, как чужое сердце бьётся ровно — в такт его собственному. Это было странно. Непривычно. И до одури правильно. – Ты не уехал, — сказал он тихо, будто проверяя. – Не уехал, — подтвердил Дотторе. Его голос был сонным, но спокойным. — Корабль уплыл без меня. – Ты жалеешь? Долгая пауза. Дотторе переплёл их пальцы и поднёс руку Панталоне к губам — поцеловал кончики пальцев, один за другим. – Нет, — ответил он наконец. — Впервые в жизни — нет. Панталоне закрыл глаза. Улыбнулся. И понял, что больше не боится. Ни завтра. Ни Ирминсуля. Ни того, что Дотторе однажды всё-таки уйдёт — потому что, если это случится, он просто пойдёт за ним. На край света. В любой эксперимент. В любую безумную авантюру. Потому что любовь — это не сделка. Это выбор. И они оба его сделали.