мокрые кроссы.

Сильный ливень нескончаемо бьёт по окнам. Вода крупными каплями стекает со старых крыш прямо на зонтики проходящих мимо людей, которых, впрочем, практически не было. Большинство предпочло остаться в каком-либо помещении из-за непогоды, будь то хотя бы небольшой магазинчик, а-ля переждать и дождаться более спокойного неба, чем сейчас. Ветер настолько силён, что сгибает, гнёт деревья, грозясь повалить их. Он бьёт по щёкам парня, который ладонями и промокшим насквозь капюшоном пытается прикрыть своё обнаженное лицо. Гром истерически долбит по ушам, будто угрожая, мол: «Вали отсюда, пока не прибило». Хотя его же молнии, пусть и грозно, но сверкают где-то вдалеке, не в черте города явно. Ему некогда останавливаться в каком-нибудь тихом, закрытом помещении. Некогда ждать, пока бушующая гроза стихнет, обнажит светлое небо. Некогда отвлекаться на неприятные ощущения от дождя, прислушиваться к своим хлюпающим кроссам, наблюдать за проезжающими мимо машинами с нарастающей завистью, задумываться о том, как мерзко ему от прилипающей к телу, насквозь мокрой одежды. Ему банально некогда думать. Он очень сильно спешит, лишь простые, возникающие по пути, любые мысли, как кажется ему, отвлекают его от быстрой ходьбы. Будто бы он забывает, что спешит, в какое место, куда и к кому. Забывает, как передвигать эти ноги, как напрягать их мышцы. Он ладонью пытается отогнать не только застилающие взгляд капли, но и собственные лезущие мысли, воспоминания, мешающие ему. Воспоминания? О том старом дне год назад, когда они прощались. Так горько и безнадежно. Планы на совместное будущее, надежды на какую-то совместную жизнь, ходьбу в один колледж либо университет, проживание вместе своих лучших студенческих лет рухнули о твердую поверхность реальности, разбились и раскололись на тысячи мелких осколков. Они с треском и хрустом ударились о те злосчастные слова: — Я поступил. Я уезжаю. — Прости? — Йенни, я… — но словам тем не было суждено стать выговоренными. — Завались. Просто заткнись. — … Лишь поджатые губы в ответ и стеклянные глаза, наполненные чем-то глубоким и сокровенным, ужасно хрупким, взглядом «сквозь», от которого хотелось спрятаться сильнее, чем от сильного ветра в твою сторону. Невысказанные слова, невыплаканные слёзы. Глыба с сердца так никуда и не делась с того момента, только нарастала и становилась тяжелее в течение времени. В тот день был точно такой же ветер, точно такая же гроза и непогода. Чувство дежавю. Тогда они так и не попрощались. Тот диалог стал их последним, ведь в душе было настолько мерзко, что даже после отправленного ему расписания уезда поезда, он ни разу не подумал о том, чтобы прийти и проводить его. Единственное, что парень тогда сделал, это отписал короткое сообщение: «Удачи.», — напоследок. Сынмин долгое время не заходил внутрь вагона, ожидая, когда он появится на горизонте, чтобы ему бросили хотя бы односложное и короткое «Пока», мимолётный, нечитаемый взгляд. Ему бы хватило и этого. Но он так и не дождался. Возможно, какая-то часть воспоминания ложная, ведь это лишь оторванный кусочек его памяти, размытый временем и постоянными дождями их городка. Но одно он помнит точно — его чувства, что он тогда испытывал, и сколько раз он потом плакал в подушку из-за всей сложившейся ситуации. Он прекрасно понимал, что Сынмин поступит, что он сможет, ведь его знаний отлично хватает для нужного ему ВУЗа. Чонин честно пытался подготовиться к этому моменту, множество раз прокручивал сценарий поступления друга, но именно в нужный момент… Он не смог. Отвратительные и негативные эмоции так резко вспыхнули в его сознании, помутнив рассудок, что он даже не контролировал его собственные действия и слова, за что до сих пор испытывает стыд и вину, пожирающую его месяцами. Чонин даже не смог сказать то самое заветное «Люблю», к которому готовился долгое время, желание сказать которое ему пришлось очень долго принимать. Он оберегал его до нужного момента, который так и не наступил, надежда на который точно так же, как и многие другие надежды и планы, была разрушена о стену реальности. Сожжена до тла. И он бежит. Бежит сломя голову, не видя ничего вокруг себя, не пытаясь даже оббежать лужи, ведь кроссовки и так промокшие. Он не смеет остановиться, когда ему вдруг выпал шанс его встретить, обо всём рассказать, исправить то, что наделал в предыдущую их встречу. Он объяснит, что был искренне рад за поступление Сынмина, счастлив за его успешное будущее, пусть на душе и паршиво от факта его уезда. Чонин не желал ему плохого, он хотел лишь его присутствия рядом с собой. Слушать его шутки и заразительный смех, видеть солнечную улыбку вживую, а не по видеосвязи. Плакать вдвоем, обнимаясь, над горем, становящимся общим. Лишь бы только был рядом. Его сердце банально не выдерживает от мысли, что все его лучшие моменты будут видеть другие люди, а не он, что судьба посчитала его недостойным для этого. На горизонте уже виден старенький дом Сынмина. Чонин влетает под крыльцо, оттряхиваясь от воды и наконец-то вздыхая от облегчения. Он сверлит дверь подъезда, а душа покрывается плёнкой тревоги, окутывая толстым слоем. «А что говорить? Прогонит ли он меня после года молчания?» пчелиным роем вертятся да крутятся в его мозгу. Руки поддрагивают, когда он тянется к домофону, а сомнения почти одолевают. Пальцы быстро скользят по кнопкам домофона, ведь в его мышечной памяти вбит номер квартиры Сынмина, который он, видимо, больше никогда не сможет забыть. Долгие, прерывающиеся гудки древнего домофона. — Кто? — голос Сынмина. И он словно забыл как говорить, в горле огромный мешающийся, сдавливающий ком. Ни одна из заученных речей не вылезает изо рта. — Доставка пиццы. И тут же из домофона раздаётся противный писк, дверь открывается лёгким её поттягиванием на себя. Сынмин действительно заказывал пиццу или вспомнил своего старого друга, который так представлялся всегда? «А может, — думает Чонин, — он меня уже и не помнит, забыл со своей учёбой и новыми друзьями?». Он размышляет об этом, поднимаясь по лестнице на этаж, который помнит наизуть. Почти вслепую находит дверь, из которой его уже ждёт Сынмин, скрестив руки на груди. Его взгляд как всегда не читаем, но очень проницателен. Из его губ вырывается томный вздох при виде Чонина, после чего повисает неловкая пауза. О чём говорить после почти года молчания? Чонин не понимает, какое право он вообще имеет здесь находится после того, как поступил с Мином, как маленький ребёнок. — Я… — решает он прервать затянувшуюся тишину. — Да с тебя вода льётся ручьём! Заходи быстрее, конченный придурок. Сынмин берет его за шиворот и буквально затаскивает в квартиру, захлопывая за ним дверь. Чонин неловко топчится в проходе, не зная, как себя теперь вести. Парень губу прикусывает. Взгляд Сынмина цепляется за то, как он вертит кольца на пальцах от нервозности. Из рта Чонина почти начинают вываливаться множественные извинения, как Сынмин снова прерывает его: — Раздевайся. — Что? — Раздевайся, говорю. Ты весь мокрый. Чонин мнётся, стестняясь, а Сынмин уже сам к нему тянется, стягивая с него кофту с футболкой. Прикосновение горячих рук обжигает. Их теплота контрастирует с его ледяной кожей, покрывая её колкими мурашками. Как только прикосновение исчезает, тело тут же обдаёт холодом, отчего Чонин себя обеими руками обнимает. Сынмин вглубь квартиры уходит, относя промокшую одежду в сушилку. Чонин наблюдает за его исчезающей фигурой, снимает обувь и носки с ног. Он потирает предплечья, ступая босыми ногами по полу. Парень по сторонам оглядывается, вглядываясь в комнаты, но никого не находит. Видать, Сынмин был один в квартире. Он в интерьер всматривается, будто впервые находится в этом доме, но не замечает никаких отличий от его прошлого посещения. Половицы скрипят под ногами, напоминая о былых временах, когда они ходили друг к другу на ночёвки. Сынмин к Чонину обратно выходит, вынося одежду с полотенцем и накидывая его ему на голову. — Я не уверен, что ты не вырос за год, но, надеюсь, налезет. Парень в подданную ему одежду влезает и как можно незаметнее принюхивается к ней, вдыхая любимый запах. Он буквально тонет в данной ему безразмерной кофте, а ладони даже не видны из-за длины рукавов. Впервые за последние полчаса тело ощущает некий комфорт, пусть в душе до сих пор была тревога. Приятная теплота окутывает его, согревает, отчего душа постепенно тает и ликует. Чонин смотрит на Сынмина. Смотрит, как тот держит его за запястье, тянет за собой в комнату, а после усаживается сам на расправленную кровать. Вглядывается в то, как трепещут его ресницы. Глаза Чонина бегают по комнате, рассматривая знакомый беспорядок. Он ощущает сквозняк из окна, которое было открыто почти всегда, и неважно, какое время года было: лето или зима. Ничего не изменилось. Чонин возвращает свой взгляд на друга, ища на его лице ответы на свои вопросы. Почему он так себя ведёт? Злится ли он? Что ему сказать? Правильно ли он вообще сделал, что пришёл? Он кольца на пальцах крутит от нервозности. Рот снова открывается, чтобы начать тираду извинений: — Так вот… — Эээ, — вновь спонтанно перебивает его Сынмин, хотя сам даже не понимает причины, зачем он это делает и что хочет сказать, — Во что поиграем? — резко хватает пульт и включает приставку, будто сам не ожидал от себя того, что сказал — Может, тебе чай налить, чтобы ты согрелся? Сынмин уже встаёт с кровати, чтобы уйти на кухню за парой кружек горячего чая, но его твёрдо хватают за плечо и усаживают обратно. Он громко плюхается на кровать, глазами хлопает и не понимает, что не так сделал. Боится, что поймали с поличным. Кровать противно скрипит от его ёрзания по ней, простыни шуршат и мнутся. — Хватит. — Что? — Хватит перебивать меня. Зачем ты это делаешь? Сынмин губы поджимает. Взгляд опускается в пол, вбивается в трещины на половицах. Он долго молчит, обдумывая и формулируя ответ. Глаза становятся стеклянными, они опасно блестят. Губы и щёки всё сильнее раздуваются. — Я… — голос предательски дрожит, — не хочу ничего слышать. — Прос… — Знаешь? Мне жаль. Мне безумно жаль, что я тебя оставил. Я просто хотел успешное будущее, но без тебя оно не является счастливым. Клянусь, я уже думал насчёт того, чтобы забрать документы, и срать мне хотелось, что я потеряю год, зато ты… — Сынмин. — Что? — он поднимает голову, смотрит в глаза Чонину, а по щекам тихо стекают слёзы, — Что? — тон голос повышается, — Я… Мне тяжело. Особенно без тебя. Я думал, что справлюсь, но это… Не могу. Прости, пожалуйста, прости, что оставил тебя. Чонин тяжело вздыхает и стоя обнимает Сынмина, прижимая его к себе. Он чувствует, как по животу, по недавно сухой кофте распространяется влажное пятно. До его ушей доносятся приглушённые всхлипы раскаяния. Чонин его по волосам треплет, успокаивая. Он рад, что услышал правду, ведь Сынмин часто держит всё в себе, вынашивает, держит лицо, будто всё нормально, а потом все его мысли, сбившись наконец в кучу, выливаются в слёзы. — Ты не виноват. Ни в чём, — наконец говорит он. — Прости меня, это я с тобой ужасно поступил. Я не должен был так обрывать с тобой связь, зная, как важно для тебя высшее образование. Я должен был порадоваться, но… Не смог. Прости, что я настолько сильно расстроился из-за твоего уезда и сорвался на тебе. Чонин отстраняется от объятий, присаживается на кровать и укладывает ладони на щёки Сынмину, вытирая слёзы, которые начинают течь ещё большим потоком. Парень его за запястья держит и шмыгает носом. Он мягко убирает ладони со своих щёк, прекращая плакать, и усаживается на Чонина, несмотря на его всё ещё сырые шорты. Голова легко, будто пустышка, спадает на плечо друга. — Сынмин, ты… не должен бросать тот универ из-за меня, понимаешь? Правда, не надо, пожалуйста. Есть множество способов поддерживать связь. Да, я не смогу быть всегда рядом с тобой, но это не значит, что с нами всё покончено. Я буду счастлив уже оттого, что мы всё ещё вместе, пусть уже и не на расстоянии несколько сотен метров, и ты счастлив находиться и учиться там. Сынмин последний раз шмыгает носом, поднимает голову с плеча, тянется к нему и невесомо, легко касается его губ, как и хотел сделать весь этот год. Он ладони ему на плечи укладывает, поглаживая. Чонину очень льстит, что Сынмин почему-то до сих пор помнит, как именно нравится целоваться Чонину, ведь они «тренировались» друг на друге всего пару раз и это было уже достаточно давно. У него и самого скатывается по щеке одинокая слеза. Поцелуй выходит лёгким, окрыляющим, приятным. На душе больше нет того тянущего вниз чувства, теперь там порхают бабочки. В комнате становится очень тепло, несмотря на сквозняк. Голова пуста. В ней нет ни одной разумной мысли, в том числе отсутствуют и те противные, тяготящие.

ᶻ 𝗓 𐰁☆⋆｡𖦹°‧★

Сынмин замолк, а дыхание его выровнилось. Ресницы мягко трепещут во сне. Чонин вглядывается в черты его лица, думая только о хорошем. Впереди ещё целое лето, которое они смогут провести вдвоём. Мягкая тёплая кофта на нём и слегка опухшее, покрасневшее лицо Сынмина служат напоминаниями о сегодняшнем сумасбродном вечере, закончившимся тем, что они просто молча улеглись на кровать, поставив на фон какую-то тихую и спокойную музыку. Их тела и конечности переплелись между собой, образуя нечто. Сынмин рассказывал различные истории за его прошедший год, пока Чонин внимательно слушал, широко улыбаясь в темноту. Хорошо всё, что хорошо кончается.