Дезориентация

Когда Джейс приходит в сознание и кричит от невыносимой боли в ноге, кажется, что это конец.  Перед глазами всё ещё мелькают последствия катастрофы с Аркейном. Утёс, человекоподобные останки, пораженные всплеском магии, уничтоженный взрывом Пилтовер. Разруха и буря вокруг Хексврат.  Нужно выбраться отсюда, нужно остановить катастрофу, сделать что-нибудь, исправить последствия собственных амбиций, но сил хватает только на то, чтобы разжечь костер в пещере и вправить себе ногу. Джейс Талис так ответственен за всё это, за всех, нужно переждать тут ночь-другую и рвануть наверх с новой силой, но тело, обычно холеное и полное жизненной энергии, впервые его подводит. Он в аду борьбы со своим телом, с собственной беспомощностью, с истерзанной ногой, с ослабевшей плотью. Невольно Джейс думает: неужели вот так чувствовал себя Виктор всегда, всю жизнь?  Раздраженные жаром костра, глаза Джейса слезятся, так что он часто моргает, и ему мерещится, что он где-то в другом месте. Он в лаборатории, среди чертежей и книг. Или в сферической обители Виктора. Или в космическом Ничто. Но наваждение быстро проходит, и Талис просыпается, снова оказываясь в сырой пещере. Цикл повторяется. Попытка выбраться на поверхность не приносит ничего, кроме новых ушибов и болей. Изможденный Джейс в двойной ловушке — не только без родных и друзей, но и внутри непонятной лощины без еды, воды и света. Всё это начинает медленно разрушать его рассудок.  Ему начинает мерещиться голос Хеймердингера, призывающего уничтожить Хекстек. На второй — третий? Четвертый? Пятый? — день пребывания в пещере к нему добавляется голос Мэл, призывающей отдать Хекстек миру. Лихорадочный бред. Решимость покидает Джейса.  Хекстековый молот отключился. Талис думает, что, наверное, детали молота сгодились бы в качестве скобы для ноги, он скребет грязными ногтями по ним, но они не поддаются, не складываются воедино. Тошнит. Солнца нет. Костер догорает.  Когда Джейс жадно припадает к воде из лужи, перед ним на миг появляется таинственная фигура с посохом и в плаще. Джейс трясет головой, жмурится, думая, что ему показалось, но галлюцинация восстанавливается, возвышаясь над ним.  Сперва почти бесплотный, Виктор материализуется — отвергнутый, откровенный. Существо, преображенное магией Аркейна. На Викторе плащ, который когда-то был одеялом, которое Джейс накинул на него в лаборатории, побоявшись, что очнувшийся от комы партнер замерз. Но теперь Виктору и всей этой хитрой металлической конструкции его обновленного тела не бывает ни холодно, ни жарко. Его костистые плечи ювелирно очерчены тканью. Его длинные волосы частично седые, ключицы ветвями выглядывают из-за одеяния. Виктор совсем перестал следить за внешним видом, принял аскезу, но даже в таком облике он вожделенный. Джейс лежит пред ним, нет — упал пред ним. Грязная вода стекает по бороде. Теперь он на коленях, его руки на коленях, его взгляд неверяще устремлен на колени Виктора. Джейс похож на молельщика у алтаря, на человека перед жертвоприношением. — Джейс, всё хорошо. Ты в безопасности. Надо бы поднять голову, возразить, что нет, нет, не все хорошо, ничего уже не будет, как раньше, я не должен был спасать тебя, мой партнер мертв, призвать одуматься, рыкнуть, оскалиться, схватить молот (или то, что от него осталось), замахнуться, показать, через какие страдания ему пришлось пройти, когда Виктор бросил его, когда Виктор начал всё это. Но почему-то его голова опущена, и даже когда Виктор касается его отросших колтунов, вплетая в сальные волосы ледяные длинные пальцы, оглаживая его, как провинившегося кобеля, — он глаз не поднимает. Он боится смотреть на него. Он не может не чувствовать его.  — Джейс, — спокойный голос Виктора звенит в стенах, в полу и потолке; в его рёбрах, черепе, глазницах и сосудах. Он не звучит угрожающе, он миролюбиво улыбается, светится и кричит изо всех фибр его души. — Правда, ты ещё можешь присоединиться к общине. Ты можешь остаться. Я здесь. Теперь всё в порядке. Джейс разлепляет обескровленные губы; не поддаются, кажется, что рот склеили липкой смолой. Ни пульса, ни воли. Виктор держит Джейса за волосы, и кончики его пальцев отныне — ось существования Джейса. Единственная его опора на Земле, поглощенной пламенем войны.  Тишина накалённая, болезненная. Виктор тихонько вздыхает, разочарованный, но не удивленный.   — Ну что мне делать с тобой? Под одеянием — его острые колени, его сияющие фиолетовым изгибы. Раньше на бедре был след от поддерживающего протеза (когда Виктор снимал его, то оставались красные вмятины), но теперь у него нет текстуры человеческой кожи. Виктор красив, и это ужасно. Взгляд Джейса масляно, шало скатывается вниз, он опускает голову ниже, теперь его лоб касается косточки узкого таза. Даже пространство вокруг Виктора становится такое уютное и гостеприимное, как убежище. Виктор раскрывает плащ пошире, не пряча своего тела. Он не стесняется. Теперь, будучи в этой новой форме, заслуге великой эволюции, у Виктора почти нет стыда за свое тело, и это заразительно. В отличие от зловония Талиса, тело Виктора пахнет чем-то свежим и приятным. Джейс уже видел его нагим тогда, в лаборатории, сразу после пробуждения из комы, но впервые вот так близко. Вплотную. Как будто тот живой, можно потрогать, вкусить, узнать. Хоть и страшно. Хоть и очень, очень, просто парализующе страшно.   — Я жду.  Это не звучит приказом — это констатация факта, мягкое успокоение упаднического осознания Джейса, что ничего уже не исправить. Виктор, как всепрощающее божество, разрешает рано или поздно прийти к нему, последовать за ним, попросить утешения и помощи. Если бы Виктор хранил старые обиды и боль разлуки, если бы он мстил, Джейсу было бы легче. Но когда Виктор вот такой — милосердный мудрец, человеколюбивый мессия, привидение, позволяющее просто быть, — становится так паршиво, что хоть рычи. И чем пассивнее Джейс себя ощущает, тем легче ему возбудиться. Мэл знала об этом, чем умело пользовалась, вела, ублажала, позволяла принимать; Виктору даже не нужно прилагать усилий, он просто… Просто существует рядом, и этого достаточно. Виктор весь обнажен под плащом, и Джейс может видеть его промежность, его клитор прямо перед своим носом. Сплетения металлоплоти изменили цвет и жесткость тела, но рельеф внизу остался узнаваемый. Это не результат магической трансформации, а изначальная данность. Джейс знает предысторию Виктора и его анатомию. В конце концов, это же всё ещё его партнер — понятный и родной. У него острые скулы, шрамы на груди и косые линии живота, ведущие к паху. В нём соединились какое-то жертвенное терпение и глубокое спокойствие. Он больше, чем тело, которое как бы ещё требует доработки, усовершенствования. Он больше, чем хромота и устройство гениталий. Он больше, чем просто человек. Виктор не патологичный и не сломанный. Он цельный и желанный. Ему не нужно ничего исправлять или доказывать.  А вот Джейсу доказать свою небесполезность нужно. Наверстать упущенное, исправить ошибки прошлого — он не остановил, когда Виктор уходил, не пошел за ним, был слеп к его многолетним безответным любовным чаяниям. Тело Джейса всё ещё ноет, ноет тупой болью, но это даже хорошо — боль хоть как-то привязывает к реальности. Потому что астральный Виктор — это не реальность. Это видение, мираж, сон, от которого нельзя проснуться. Если Джейс очнется, то Виктор испарится, исчезнет, снова оставит его, снова бросит, уйдет. Этого нельзя допустить второй раз. Преодолеть слабость в мышцах и коснуться его уязвимой кожи между ног, — легко и просто. Это естественно и необходимо. На самом деле, одичалый, обезвоженный, голодный Джейс впервые за долгое время испытывает насыщение и такое всеобъемлющее облегчение, что ему хочется взвыть. Странно, но локально Виктор ощутимо горячее. Нервные окончания и рецепторы безвозвратно деформированы, но, видимо, что-то человеческое сохранилось, потому что Виктор твердый и пульсирующий. Подушечки пальцев Джейса покалывает, его током бьют магические микроимпульсы, исходящие от тела Виктора.  — Молодец, Джейс, — Виктор глухо, как через толщу воды, отзывается на касание, — Вот так, всё правильно. Виктор пока что дышит ровно (имитирует? Разве у Виктора осталась потребность в дыхании?), хотя тощие бёдра уже напрягаются, легонько толкаются вперед. Униженный этим сухим подбадриванием, Джейс берёт в рот.  Нежность Виктора так унизительна, потому что она даже не требует взаимности.  Наверное, поэтому Джейс обнимает его бедра медвежьими ручищами, самозабвенно двигает головой. Виктор — его последняя надежда, его партнер, его дорогой, он не может уйти опять, только не сейчас. Поэтому его нужно заставить остаться, заставить его хотеть остаться. Джейс горд собой — Виктору все тяжелее оставаться невозмутимым и холодным.  Джейса оттаскивают за волосы, чтобы дать затрещину по лицу. У Виктора руки тонкие, худосочные, как будто он человеческий мальчик-подросток из Зауна, но, боги, что они делают. Что они делают.  — Ты спас меня тогда в лаборатории, Джейс. А сейчас отказываешься от моего пути спасения. Присоединись к общине, Джейс, — ещё одна пощечина симметрично ложится на другую щеку, Джейс только надеется, что трехнедельная щетина не поцарапала ладонь Виктора при ударе, — Идем со мной, идем за мной… Пощечина слегка дезориентирует, но Джейса заботливо снова утыкают лицом в пах, не дают ему потеряться. Виктор снисходительно гладит его, интонации мягкие, но контролирующие.  «Стань частью этой новой безупречной природы». «Ещё, ещё». «Останься в коммуне». «Я покажу тебе всё, что я построил». «Мы можем делать так каждый день». «Ты такой умница, Джейс». «Ты всё делаешь правильно». — Сейчас, сейчас, Джейс, — он качает бёдрами почти в медитации, убаюкивая, провожая глубже в сон, — Мой хороший… Да, Виктор призывает его сдаться, соблазняет примкнуть к тому, против чего Джейс так яростно боролся, но плевать, плевать. Пускай делает, что хочет. Главное, что Джейс больше не один, не в изоляции. Что он получил своего партнера обратно.  Джейс чувствует, как Виктор набухает под его языком, как чуть ниже, по внутренней стороне бедра, стекает вязкая мерцающая субстанция. Когда губы обхватывают узким кольцом небольшую головку, во рту сухо, но Джейс всё равно старается. Он не закрывает глаза — он смотрит снизу вверх на металлические волокна, на лицо, которое осталось человеческим. Созерцает, просит прощения. Его взгляд одержимый и принимающий. Я не герой Пилтовера, говорит его взгляд, всё, что я хотел, это использовать магию для прогресса, мы должны были сделать это вместе, я обещал тебе. Джейс надеется, что Виктор как-нибудь догадается, прочтет его мысли, получит доступ к его сознанию. Но Виктор только с жалостью смотрит в ответ, у него по-прежнему сосредоточенное выражение лица, несмотря на отзывчивую физиологическую реакцию. В момент, когда Джейс втягивает щеки и пробует прижаться как можно ближе, — Виктор наконец-то прикрывает глаза, запрокидывает голову, его встряхивает несколько раз. Хватка Виктора усиливается в волосах Джейса. У того тоже мутнеет перед глазами, когда он чувствует, как Виктор отпускает себя. Зрение застилает белым жаром, но Джейс продолжает смотреть упорно вверх, на сияние, на свет. Потрясающее самосожжение, намного лучше и достойнее, чем смерть в бою, или от обезвоживания, голода, увечья ноги. — Джейс… Талис отстраняется, когда прекращается пульсация, — получается липко. Сыто облизывается. Виновато тычется лицом в подвздошные линии, во впалый живот, в холодный металлический каркас тела. Это такая странная перемена температуры, он словно бы только сейчас вспоминает, что перед ним находится не совсем человек. Джейса мажет от собственного желания, но он даже не пытается потереться об Виктора. Его руки прекращают держать Виктора за бёдра, они немые и послушные.  Не успевает он опомниться, как Виктор использует посох. Тяжелый, холодный наконечник упирается Джейсу в низ живота — туда, где под грязными лохмотьями брюк он всё ещё, вопреки боли, голоду и ужасу, остаётся мужчиной. Джейс замирает в фрустрации. Непонятно, хочет ли он просить Виктора надавить посильнее, чтобы облегчиться, или просить прощения, просить остановиться. — Виктор, о боже… — Я ждал, когда ты сам предложишь, — голос Виктора звучит ровно, почти скучающе. Но наконечник посоха давит сильнее, вжимается в выступающую кость таза, заставляет Джейса развести ноги шире, подчиниться, не смея дышать. — Но ты предпочитал играть в члена Совета и политика. Джейс поднимает голову. Виктор смотрит на него сверху вниз с холодной, математической оценкой: вот, во что превратился золотой мальчик, который когда-то был сильным, красивым, мужественным, принимающим решения. — Разденься, — громче добавляет Виктор. Джейс прискорбно заключает: нет, это больше не его партнер. Он зря надеялся. Перед ним — божество. Разочарованное, требовательное, истомлённое собственными совершенством и всемогуществом. Джейс бездумно кивает, как в трансе. Пальцы плохо слушаются: снимает пиджак, который когда-то был белоснежным, расстёгивает пуговицы, стаскивает через голову рубашку, затем штаны, которые прилипают к запёкшейся крови на бедре. Каждое движение даётся с трудом. Виктор не помогает. Когда Джейс остаётся совсем нагим — грязным, исхудавшим и, о ужас, твёрдым, — он зажмуривается. — Смотри на меня, Джейс, — приходит новая инструкция. Голос настойчивый, но понимающий и обещающий. — Я знаю, ты можешь лучше. Это правда, он может лучше. Мэл, например, была удовлетворена и никогда не жаловалась. Но сейчас он уродлив и изможден и ничего не может поделать с собой. Джейс не может отвести взгляд от межножья Виктора, где блестит влажная, живая, пульсирующая плоть. И она раскрывается, когда Виктор садится на него сверху, — легко, почти невесомо, как будто так всегда и должно было быть. Джейса судорожно подбрасывает, он морщится, как будто его ударили под дых. Это ярче и мощнее, чем заряд Хекстека, сильнее, острее. Он всё смотрит вниз, туда, где они соединены воедино, — ошеломленный, плаксивый. — Виктор, Виктор, Вик… О-о-о, нет… Не так… — Именно так, Джейс, — безэмоционально сообщает Виктор, опускаясь, впуская Джейса в себя без подготовки, без ласки, вбирая, как темнота поглощает свет. Джейс издаёт сдавленный, разорванный звук. Ему тесно и страшно. — Я вижу, что ты стараешься. Виктор начинает двигаться безжалостно, механически. Его бёдра — сталь и твердь — трутся о таз Джейса, его пальцы впиваются в чужие широкие плечи. Джейс хватает ртом воздух, его нога ноет, но всё остальное — всё — затоплено ощущением Виктора внутри, вокруг, повсюду. Узко, горячо, неотвратимо. Джейс приподнимается на локтях, стыдливо прячет лицо в шею Виктора. Затем его руки в забытье сами находят бёдра Виктора — теперь Джейс не боится, что не рассчитает силу, что может причинить боль. Туловище Виктора железное. Он сжимает его. Помогает. Входит глубже. — Виктор, прости, прости… Мне так жаль… Какой же ты там… О, боже… Прости, Вик, прости, я ничего не могу… Мне было так плохо без тебя, ты не знаешь, как… — Ты сказал достаточно, — говорит Виктор, ускоряясь, и его голос, кажется, немного участливее, чем раньше. Плащ съезжает с его плеч, открывая рёбра, грудь, живот — живую карту страдания, которой Джейс так бредил, которую Виктор так пытался починить при жизни. — А сделал ещё больше. Не говори, Джейс. Всё прошло, всё позади. Полы одеяния расступаются, когда Виктор нависает сверху, как бы завесой закрывая их обоих от остального враждебного мира. Оргазм подступает неумолимый, неуместный: Джейс рефлекторно стучит по бедру, по земле, пытаясь сбросить восседающего Виктора, найти способ остановить этот унизительный ритм. Бесполезно. — Слезь, — хрипит он, но поясницу тянет, тянет этим сладким непрекращающимся движением. — Слезь, Вик, пожалуйста, не надо, я сейчас, я не могу, я... Виктор не слезает, когда Джейс заканчивает. Сжимается вокруг него сильнее, гипнотически. Короткий всплеск внутри не приносит наслаждения, только очередную волну стыда и гнева. Виктор гладит Джейса по взмокшему затылку, прощает — тому так гнусно сейчас, но Виктор, милосердный, совершенный Виктор разрешает ему себя, доверяет. Принимает его жадно, не позволяя отодвинуться.  Джейс всхлипывает, понимая, как прав был Виктор: всё-таки ему стоило остаться в коммуне.