Дориан в тёмно-красном — символ порока. Дориан, небрежно вкушающий тёмно-красное, — помноженный порок. Он пачкал свои руки — белые, фарфоровые — в соке, разломавши гранат. Угощал им, тянулся пальцами с рубиновыми перстнями к лицу Генри. Дориан не заслуживал ни наказания, ни поощрения: его руки уже давно были в крови, и он пачкался во грехе, смаковал его, делился им в поцелуях, смоченных отравой. Лорд Генри знал: порок на вкус терпкий и кисло-сладкий.

На Дориана Грея было боязно дышать, смотреть — ещё страшнее. Таким живой человек быть просто не может: сладким и вязким, как мёд-аккурай и как пáтока. Юноша смотрит в потолок рассеянным стеклянным взглядом и воплощает собой всё, на что Бэзилу не хватит ни сил, ни воли. Настоящий Дориан — тот, что не из снов, — совсем не такой. Он так смотреть не может. Но в ночных грёзах — очень даже. «Вы так хотели быть добродетельным, Бэзил. Но взгляните же и узрейте: Вы тонете сейчас вместе со мной.»

бесконечная лента из эмодзи, ню, сахарной ваты, полуночных секретов и откровений. ничего личного, Мэдс, ты красивая, но у тебя нет нижнего белья с мультяшными животными и шрамов на левом бедре.

Джейс Талис — лицо будущего. У Виктора будущего осталось не так уж много.

Из-за угла вынырнул Силко, поправляя очки. Паудер так и не устроила того самого неловкого «знакомства с отцом», но все в «Последней капле» уже знали, что между ней и Экко что-то есть, — кроме них самих, разумеется. Силко бросил на Экко недоверчивый взгляд, который означал «я всё вижу, парень», но смягчился, увидев энтузиазм Паудер. «Если вы будете шуметь, как в прошлый раз…» «Мы аккуратно, пап!» Экко встряхнул мешочек с дайсами, но Паудер уже выхватила тот и вытряхнула двадцатигранники на стол.