Восемь свиданий с Ли Минхо

Это не похоже на реальность, скорее всего, это сон. Очень длинный, очень настоящий. Мы проверяли несколько раз. Это происходит только ночью, только когда мы... когда я ложусь спать и только в этой комнате. Как только наступает утро или кто-то из нас покидает комнату, всё заканчивается. Странный сон или не сон, искривляющий временной континуум, когда я-будущий из одного и того же вечера через три месяца прихожу сам к себе. Я думаю об этом иногда. Если это моя будущая суперспособность – то это пиздец как глупо. Впрочем, как обычно. Всё, что со мной происходит – обычно глупо. Делать ли с этой возможностью что-то? Если это искривление пространства-времени, то слишком мало всего можно поменять в мире за три месяца и это какая-то незначительная аномалия. Да и кто мне поверит. Решат, что сумасшедший и поместят куда надо. А я-будущий буду приходить в пустую комнату. А если поверят - будут ставить на нас... на мне опыты. Тоже фу. Если это опухоль в мозгу, то пока это самая интересная опухоль, какую я мог себе пожелать. Проверяться я не стану. Страшно. На самом деле, ничего ведь плохого не происходит. Просто я-будущий из одного и того же дня прихожу сам к себе проживать ночь за ночью лето заново. Первые дни мы просто общались, но у нас даже воспоминания не очень сильно отличаются. Просто Минхо помнит на три месяца больше, а наши совместные вечера прописываются в памяти по мере их создания. У меня, наверное, голова заболит от такого в конце лета. – Завтра Хёнджин позовёт тебя на крышу своего дома смотреть закат, – говорит Минхо. – Он нам нравится. – Такая мордашка с такой задницей не может не нравиться. – Не пойду. – Даже не вздумай! Там такой закат будет! И минет! Мне смешно. – Ты пришёл из будущего, чтобы предупредить, что Хван Хёнджин делает отличные минеты на закате? – Технически, вы оба делаете отличные минеты на закате. – А ты? – Я? – Минхо усмехается, – я тоже, получается. Смеюсь. Он наверняка знает, почему я смеюсь. Но я ничего не могу с собой поделать, защитная реакция, когда чувствую волнение или возбуждение. Мозг так устроен. – Я про то, что ты придёшь, а меня не будет. Минхо улыбается. – Я дождусь тебя, – потом поднимает брови от внезапной мысли, – только Хвана с собой не притащи! – Вот он удивится, – продолжаю смеяться я. – Приведёшь его, а тут два тебя. – Может, ему даже понравится. – О, да. Целых два Ли Минхо. Для обеих дырок. Мы хихикаем, но это не смущение. Это нервный ответ на странный, возбуждающий диалог. Монолог? Кажется, Минхо тоже это нравится. – Кого из друзей ты бы трахнул вдвоём? – Чана? Джисона? – Это слишком легко, – смеётся он. – Знаешь, кто удивился бы, если бы мы зажали его вдвоём? – Со Чанбин? – Со Чанбин. Наверняка Чанбин стонет громко. Интересно, какие звуки он издавал бы сразу с двумя членами в жопе? Он такой аппетитный, что хочется напихать в него побольше. А потом вынуть, развернуть к себе и кончить на его растерянное лицо. Вдвоём. Одновременно. – Сынмин бы не удивился, – подкидываю очередную мысль я. – Нет, он бы даже не заявил на нас в полицию за изнасилование. – Думаешь, он сопротивлялся бы? – О, да. Но ему наверняка такое нравится. Я чувствую, как завожусь. Минхо продолжает: – Я бы держал его, пока ты отсасывал бы ему. Тогда он перестал бы брыкаться. – Тогда можно было бы трахнуть его по очереди. Я опускаю взгляд вниз. Представляю, как он спускает штаны, достаёт член. Такой же как у меня. Или мой? Моими руками. И шлёпает им Сынмина по щеке. Или меня? – Кого я не стал бы трахать, так это Феликса. – О, этому я сам дал бы себя выебать. – А мне дашь? Вопрос не застаёт врасплох, но он одновременно такой ожидаемый и такой нереальный, что я просто глупо киваю, по-прежнему улыбаясь. Сосу я охуенно. Или просто я знаю, чего я хочу. •• Мысль, которая преследует меня, может ли Минхо быть посланником судьбы, чтобы изменить что-то в будущем, заставляет время от времени задавать дурацкие вопросы: – Может, хотя бы расскажешь мне, какие лотерейные билеты выиграют сегодня в каких-нибудь розыгрышах? Ивовые ветки за окном колышатся на ветру и мне кажется, что две из них не просто переплелись, а стали одной. – Прости, малыш, днём я не смотрел ничего такого. Когда я прихожу сюда, сон продолжается, но из того, что было днём я тебе ничего полезного сказать не смогу. – Малыш?! Мы же родились в один день! Я краснею немного от мысли, что Минхо, несомненно, знает, что я люблю быть самым старшим, чтобы все вокруг уважали меня, но иногда, только иногда, даю о себе позаботиться и чувствую себя уязвимо и в то же время... легко? – Но ты всё равно на три месяца младше! – Уже на два с половиной, – зачем-то напоминаю я. Время летит слишком быстро. Я иногда думаю о том, что этот глюк скоро закончится и вцепляюсь в него так, как будто скоро умру, а Минхо - последний человек на земле. Он понимает. Я уверен, что он чувствует то же. Мы не говорим об этом не потому что боимся сложностей. Просто привычки разговаривать о чувствах нет, а слова здесь как будто бы не нужны. Минхо просто приходит, и мы тонем друг в друге. Это странно и захватывающе. Сегодня я долго играю с ним пальцами. Он вздыхает тонко, высоко, подаётся тазом назад, сам насаживается до основания. Я хочу сделать ему ещё приятнее, переворачиваюсь под ним и подныриваю головой под таз, тащу на себя, захватываю головку ртом. – Малыш... – задыхается Минхо, проталкиваясь глубже. Мне так хорошо, когда ему хорошо. Я иногда удивляюсь, как органично у нас получается друг с другом, а потом вспоминаю, что я просто хорошо себя знаю.  – Я не хочу это забывать, – говорит Минхо, лёжа на моей груди. – Вдруг, когда я открою глаза там, у себя во времени, я всё забуду? Я глажу его по плечам. И кое-что придумываю: – Не волнуйся, я сделаю так, чтобы ты не забыл. На следующий день он приходит ко мне в комнату, и я открываю перед ним маленькую бархатную коробочку. Небольшое золотое кольцо. Простенькое, тонкое. – Смотри, Ли Минхо, я купил его нам на память. Я надеваю кольцо ему на палец. А потом соображаю, что на нём нет такого же. Минхо любуется кольцом. – Не мог купить побольше? Я валю его на спину под гадкое хихиканье. Под утро он надевает кольцо на мой безымянный палец: – Так оно будет у нас обоих. – Но на тебе сейчас нет его. – Наверное, я снял перед сном. Я уверен, что ношу его каждый день. Так и есть. Он приходит на следующую ночь и рассказывает, что действительно всё время носит это кольцо. И почти никогда не снимает. •• Вопрос пенетрации стоит довольно остро. Мы оба согласны, что попробовать стоит, но оба волнуемся, что нам понравится, а в конце лета я – и я – останусь один и — член не пальцы, сам в себя не засунешь. Так у нас появляются игрушки. Сначала одна. Потом ещё несколько. Минхо не доказывает, но подкрепляет моё предположение, что если это и петля времени, то она наша первая – он не помнит моих покупок до следующего дня. Я как будто бы вписываю новые события в бланк уже прожитого лета. И это здорово почти так же, как игры с проникновением. – Покажи мне, – говорит Минхо, – хочу посмотреть. – Нам обоим было бы полезнее, если бы это проделал ты. Тогда я запомню визуально за нас обоих. – Ленивый сукин сын, – вздыхает Минхо. Смотреть на себя, растягивающего собственный анус для того, чтобы потом ввести в себя фаллоимитатор – странно. И горячо. Как смотреть порно с собственным участием. Я иногда не выдерживаю и участвую, нарушая договорённость пользоваться только одной рукой. Невозможно сдержаться. Кажется, нам обоим не очень нравится наша договорённость. Минхо кусает губы и смотрит прямо в глаза. Вот, как я выгляжу со стороны. Да, это какое-то блядство. Потрясающе. Он разводит ноги шире, подтягивая колени к себе и умоляет: – Помоги мне. Введи её. Блядство и есть. Я берусь за силиконовую ручку и осторожно ввожу дилдо. Надо было пробовать это самому.  Зато я запомню его стоны. Как же чудесно он стонет. Мне хочется вторить ему, хочется чувствовать всё разом. На следующую ночь мы меняемся, и игрушка остаётся нетронутой. Он целует меня так, как я хочу, заползает рукой на шею, но не сжимает, прихватывает нежно, пока входит в меня, посасывает успокаивающе мои губы, не закрывая глаз. Он трогает меня так, как мне всегда хотелось – страстно, ласково, со всем вниманием. Я отдаюсь ему, но кажется, что это он отдаётся мне. – Странно будет, если я попрошу тебя позвать меня по имени? – спрашивает он, заглядывая в глаза. Я знаю, как выгляжу. Он вчера выглядел точно так же. Он двигается бережно, старательно нажимая на все изученные точки. Если я умру от удовольствия, мы оба умрём? Следующий толчок более сильный, несдержанный, я обнимаю его крепче, руки ползут судорожно по его лопаткам: – Минхо... Минхо... Он выдыхает так счастливо, что и мне хочется улыбаться. Но я зажмуриваюсь, проливаясь между нами без всяких рук, спину сводит в сладкую дугу, через сознание несётся дикое удовольствие, перемешанное с его радостью. Меня отпускает не сразу, Минхо дожидается, когда я, наконец, выдохну. Он целует меня и немного меняет положение, чтобы больше не задевать меня внутри по растормошенным нервам. – Смотри мне в глаза, – тихо говорит он. Я слушаюсь, и от его взгляда мне кажется, что я сейчас кончу снова. Он отчаянно цепляется вниманием за моё лицо, смотрит на меня, как будто вот-вот исчезнет. Он тоже думает о том, что кто-то из нас пропадёт, вдруг понимаю я. – Я здесь, – зачем-то шепчу ему, – ты здесь, со мной... Во мне... Он наконец-то закрывает глаза, проваливаясь в наше удовольствие. Внизу становится тепло и чувствительно, он всё-таки задевает меня там. •• Мы ночи напролёт жертвуем моим сном, чтобы быть вместе. Иногда ночи ужасно ленивые, состоящие из губ и объятий, в такие я засыпаю в его руках спокойным сном. Иногда такие яркие, что я долго не могу уснуть и только жадно всматриваюсь в его лицо, пока он не исчезает. – Мы ебанулись, – вздыхает Минхо, покручивая кольцо на моём пальце, – так ведь и влюбиться недолго. Я согласно киваю: – Было бы грустно влюбиться друг в друга и создать себе проблем на ровном месте. Его веселит эта мысль. А потом приходит другая: – Интересно, когда это всё... закончится, кто из нас на самом деле перестанет существовать? Я думаю о том же днём. И ещё много о чём. Даже выдвигаю теории друзьям: – Если вернуться во времени и трахнуть себя так, чтобы кончить без рук - это всё равно дрочево? Чан смеётся надо мной и говорит, что не понятно, что у меня в башке творится. А это жизненно важные вопросы для меня. Я возвращаюсь в комнату, ложусь спать и дожидаюсь его. И сразу становлюсь понят и принят. И ничего странного в моих вопросах нет. Остаётся два дня понимания, и мне хочется выть и бегать по потолку от беспощадности времени. – Выеби меня, – прошу я Минхо, заползая на него, – так, чтобы я никогда не забыл. Даже до потери сознания, – я целую его отчаянно, страшась предстоящего расставания. Слова сами срываются, – чтобы умер у тебя на члене и никогда не возвращался к этой ёбаной жизни. Минхо обнимает меня и не просит не чувствовать грусти и выжигающей боли расставания: – У меня в сердце тоже будто бы кто-то выкапывает глубокую яму. Там скоро станет очень пусто. Но это ведь не так, думаю я перед последней ночью. Моё сознание просто сольётся в одной точке, и я буду помнить всё за двоих. Да, не будет прикосновений ещё одной пары рук. Да, никто не угадает моих желаний в постели по вздоху или взгляду. Но я буду у себя. И это лето – будет у меня. Так ведь? Я захожу в комнату, раздеваюсь и ложусь в постель. Трепет последней встречи убивает меня и делает живее одновременно. Минхо появляется под одеялом, поворачивается ко мне и сразу льнёт губами. Как больно. Как хорошо. Он отдаётся мне, но кажется, это я отдаю ему себя до самого утра. Дарю, сколько могу не смыкая глаз. Поцелуи всегда особенно жаркие, когда они последние? И почему их так мало? Я не могу напиться ими, они заканчиваются слишком быстро. Мне страшно выходить за дверь под утро. Мне страшно, и я безумно благодарен. Ему, судьбе, странным аномалиям вселенной. Я оборачиваюсь. – Я не давал тебе спать столько ночей, – грустно и ласково говорит Минхо с постели, – хоть выспишься полноценно. Глупо, наверное, говорить вслух то, что чувствуешь за двоих. Я ещё бы сто раз променял нормальный сон на эти странные ночные свидания. Ну, хотя бы буду знать, что где-то в петле времени какая-то версия меня крутится, раз за разом встречая и познавая себя заново. – Увидимся, – слышу я перед тем, как всё-таки выйти за дверь, – сладких снов, Ли Минхо. Первое сентября. Лето закончилось. Я сажусь за руль. • Я не предупредил себя об аварии, потому что не хотел потерять такой опыт. Отлично, Ли Минхо. Какой же ты дурак. Я дурак. Я прихожу в себя в больнице. На стене пятнышки, как будто два мотылька летят друг к другу. Когда створки окна закрываются, они сливаются в одного мотылька. Это просто тень от пластиковой ручки окна. Но мне грустно. Мне рассказывают, как я сюда попал. Авария на дороге. Ни с того ни с сего меня выкинуло в кювет. Ничего серьёзного, лёгкое сотрясение, счета за больницу и ремонт машины. Причины выясняются. Я знаю причину. Я не спал толком всё лето и особенно последнюю ночь. А ещё я плакал за рулём. Но говорить об этом кому-либо, конечно же, глупо. Я засыпаю в тот день в душной палате с безумным предвкушением последней ночи вместе. Пожалуйста, приснись мне. Мне снится сон. Сразу все девяносто ночей. Подряд. Они сменяются быстро, как воспоминания. Я перехожу из одного в другое как из комнаты в комнату и никак не могу насытится им. Мной? Собой? – Увидимся. Сладких снов. Бесконечная тоска по своему живому отражению - это нарциссизм? Или это я такой неудачник, что ничто, кроме собственных летних снов не может заполнить дыру одиночества в груди? Я так не хотел жить без него, что самосаботировался? Или я такой идиот, что попал в аварию из-за фантазии? Медсестра с вежливой улыбкой протягивает пакетик с моими личными вещами. Я вытряхиваю на колени предметы. Маленькое колечко выпадает с пустой обёрткой от желейки, часами и кошельком. Вот, почему он ни разу не пришёл с кольцом на пальце. Я надеваю украшение, чувствую тепло, понимание и утрату. Как же сложно чувствовать сразу за двоих, когда ты один. Телефонный звонок немного отвлекает. Это Хёнджин. – Хён, забрать тебя? Тут же приходят сообщения от Чана и Сынмина. Примерно такие же. Я усмехаюсь. Может, я не совсем один. – Да, забери меня.