Грязь под кожей

Руи стоит в комнате совершенно один, но знает, что любой может ворваться сюда, в миг позабыв о личном пространстве и базовых правилах вежливости. Он привык. Это не мешает ему стоять практически голым в белье, которое таковым даже нельзя назвать. Худую талию мягко облегал кружевной пояс чёрного цвета. Широкий, ярко подчёркивающий изгибы и выгодно смотрящийся на нём. На маленьких застёжках вниз уходили чулки — полупрозрачная, сетчатая ткань, которая неприятно чувстовалась на ногах. На чувствительной коже всё ощущалось словно прикосновения наждачки, которая стирала её в кровь, даже если внешне он был цел. Руи убирает сигарету подальше, выдыхая дым, который появляется перед глазами мутной пеленой, ещё больше размазывая картинку. Запах сигарет казался невыносимым человеку, который выкуривал больше одной пачки в день — это успокаивало и заземляло. Руи мог снова почувствовать себя живым, пусть этот миг и кончался, когда сигарета потухала, оставляя после себя тлеющий окурок. Только после этого Руи замечал запах, оттого он и стал ему ненавистен — прямая ассоциация с окончанием чувства эйфории. Зажигать вторую не хотелось — эффект уже не тот. Лишь дым в лёгких, от которого становилось тяжело дышать. Руи отбрасывает окурок на подоконник, не попадая в пепельницу, но даже не обращает на это внимание. Пальцы снова поправляют чулки, чуть царапая острыми, накладными ногтями, но он и не пытался быть осторожнее, даже не замечал. Руи не смотрит в зеркало, не пытается оценить себя. Знает, что увидит. Скрытые синяки под глазами, которые он долго замазывал консилером, пытаясь скрыть как можно лучше. Губы в блеске, который горчил на языке хуже сигарет. Испорченные частыми окрашиваниями волосы, но сейчас выглядящие вполне презентабельно из-за укладки. Красивая, чуть потрёпанная обёртка. По ней было видно, что содержимое не самое дорогое, скорее, даже дешёвое. Не из-за плохого качества волос или уставшего лица — из-за взгляда, который был словно стеклянным. Руи закинул в рот пару таблеток, сразу глотая их. Не пытался скрыться или хотя бы обеспокоиться, не видели ли другие. Знал, что всем плевать, что и в каких дозах он употребляет. Пока труп не находится в здании — это только его дело. А смерть Руи пока не чувствует. Руи надевает свободные брюки, которые будет легко снять, самому или другому человеку — это неважно. Стоит ему выйти, вся одежда, которую Руи с бережной аккуратностью надевает, окажется на полу. В лучшем случае. Пуговицы на рубашке застёгивает не до конца, оставляет сверху, открывая вид на ярко выраженные ключицы, которые выгодно подчёркивают его худобу. Пальцы оглаживают ткань рубашки. Эта — чёрная, атласная — ему особенно нравилась, но, каждый раз выходя из гримёрной, Руи осознавал, что может видеть вещь на себе в последний раз. Пуговицы часто оказывались разбросанными по полу и, может быть, раньше ему казалась эта страсть романтичной, но сейчас вызывала лишь страх. Не яркую вспышку паники — мелькающую настороженность где-то в глубине подсознания. Руи чувствует разливающуюся по телу лёгкость — все чувства исчезали, становясь сначала менее значительными и ощутимыми, а потом и вовсе никчёмными. Оставалось лишь непонимание, как он существовал до этого. Как стоял на ногах под тяжестью собственных мыслей, если сейчас это ощущалось не как приятное состояние, в котором Руи находился, медленно погружаясь, а как необходимость. Острая. Без которой не выжить. Его не шарахало удовольствием, как волной, нет, это было мягкое погружение, скрывающее его до головы. Руи будто прятался в невидимой оболочке. От людей, которые его ждали. От гримёрной, что пропахла собственными страхами. От себя. «От себя не убежишь», — ложная мысль, считал Руи. Ему и бежать не нужно было. Одно движение — тревожности будто не было. Страхи позабылись и нужда выйти из гримёрной, которая казалась хоть каким-то убежищем, не вызывали того отвращения и безысходности, которые Руи чувствовал каждый раз. Было абсолютно всё равно. Руи было всё равно, выходить сейчас туда, где будут трогать, что-то говорить или приказывать — он, скорее всего, даже слов их не запомнит — или лечь и ничего не делать. Не будет разницы, на пол или на кровать. Ему будет хорошо. Пока не закончится действие. Руи слегка закатывает рукава, оставляя их небрежно открывать вид на запястья. Знает, где подчеркнуть, где спрятать — собственный внешний вид изучен до миллиметра, в зеркало смотреть вовсе не нужно. Коридор встречает мягким, комфортным освещением. В гримёрной оно отличается яркостью. Под светом обнаруживаются все недостатки, которые до этого Руи, возможно, вовсе и не замечал. Словно специально, подсвечивается неровность даже у идеальной кожи, синяки становятся ярче — обёртка становится ещё дешевле. Уже бесплатной и неоднократно использованной. Здесь свет слегка жёлтый и приглушённый. Не режет глаза, не вскрывает все раны, заставляя присутствующих их лицезреть. Только в коридоре он такой. Гримёрная, холл, номера — везде освещение бьёт в лицо, заставляя глаза болеть, если находиться там слишком долго. Только из-за него одного хочется сбежать. Возможно, коридор служит зоной безопасности — хотя бы внешне — когда персонал выходит после работы. Уставший — мягко говоря. Разбитый. Отдавший вместе с телом душу, даже если кажется, что от неё ничего не осталось. Каждый раз найдётся ещё кусочек, который заберут, испачкают и вернут. Руи заходит в номер, мягко, почти бесшумно ступая. Дверь закрывается за ним с тихим, привычным слуху щелчком. Этот звук давно стал тем, что вызывает вздрагивание, почти животный ужас. Ассоциация с чужими руками, прикосновениями, неприятными, даже если и безболезненными — всё это всплывает в воображении в один миг. Взгляд не скользит по поверхности, не изучает обстановку — в каждом номере Руи бывал, в некоторых не единожды, ничего нового он тут не найдёт. Идеально заправленная кровать, убранная комната, задёрнутые шторы — ничего из этого не делало обстановку приятной или дорогой. Вылизанной. Но всё ещё грязной. Руи знает, что на постельном белье остаются следы спермы, одежда часто бывает разбросана по полу. Чистота не исправляет номер от происходящего в нём разврата. Если один раз это увидеть, то уже не забыть. Стены пропитаны слезами и кровью. В нос ударяет синтетический запах смазки. Аромат клубники, просто сладость или без него, но чувствуемый на психологическом уровне. Руи садится на кровать, чувствует под собой хруст чистого, выглаженного белья, которое совсем скоро станет испорченным. Не от грязи — от мыслей и желаний. Осанка остаётся ровной, взгляд не направлен ожидающе на дверь, а смотрит в пустоту. Просто ждёт. Дверь неторопливо открывается и снова закрывается с тихим щелчком. Уже окончательным. Первым так и не подняв взгляд, видит чужие туфли. Острые носы блестят, идеально чистые. Он видит дорогой, но не кричащий своим названием бренд. Его голову совсем невесомо поднимают за подбородок. Руи встречается со спокойным, но внимательным взглядом. Карие глаза изучающе смотрят на него, заглядывая в самую глубину зрачков. Нет привычного спуска глазами на губы или тело. Человек вовсе кажется незаинтересованным его внешностью, он ищет что-то внутри. Руи знает, что не найдёт. Нечего. — Умути, — шёпотом, не нарушая тишины, говорит пришедший. Руи ничего не отвечает — его имя было известно задолго до прихода. Он привычным, выверенным движением закидывает руки на чужую шею, притягивая для поцелуя, но от него лишь отстраняются. — Не так быстро. Умути встаёт, распрямляя спину. Не спеша снимает с плеч пиджак и, аккуратно сложив его, закидывает на спинку стула. В его движениях нет спешки, свойственной практически всем клиентам. Он не пытается урвать как можно больше внимания со стороны Руи, в погоне за удовольствием, пока отведённые ему два часа уже идут. Для Руи это ново. В Умути не полыхает жар, который чувствовался с порога в других, словно их возбуждала одна только мысль о скорой ночи. Он медленно, почти лениво садится рядом. Всё также не отводя пронзительного взгляда, почти не моргая, Умути касается прядки его волос. Заправляет её за ухо и в этом движении нет сексуального подтекста. С Руи не пытаются флиртовать, обратить на себя внимание или зажечь желание. Внимание и так было приковано к Умути — он ничего не успел сделать, а Руи смотрел на него, словно заворожённый. — В твоей анкете нет «красных тем», — голос ровный, приятный. — Неужели совсем нет табу? — Нет, — слетает с губ. Умути никак не комментирует ответ, но по его глазам, которые слегка сузились, видно — не верит. Руки ложатся на спину, мягко, оставляя шанс отстраниться, и притягивают. У Руи изначально нет ни малейшей возможности сопротивляться, но здесь, в присутствии Умути, он его ощущает. Чувствует, словно он находится в его руках. Касания ощущаются как просто прикосновение. Физическое чувство тепла. Не попытка возбудить, не желание прикоснуться к чему-то красивому — лишь ладонь на его спине через слой ткани. Умути склонился над ним так близко, заставляя Руи верить в возможный поцелуй. Но это не правда. С такими как он не целуются. Их берут безжалостно, не заботясь о боли и, тем более, удовольствии. С такими как он трахаются, не испытывая никакой нежности, не пытаются быть аккуратными. Используют в угоду своему удовлетворению. Творят то, что с любимыми не посмели бы сделать. Вопреки всему Умути, не давя, притягивает его ближе. Это не поцелуй — просто касание губ о чужие губы. Оно длится не больше секунды. Внутри Руи вспыхивает что-то маленькое. Не острое чувство возбуждения и не боль — в нём словно только что родилось какое-то новое ощущение. Ещё непонятное ему, но очень приятное. В груди будто что-то распускается, пускает корни глубже, проникая внутрь. Умути, взглянув на него, будто в поисках реакции на свои действия, снова целует. Давление становится чуть сильнее, но так и не сравнимое с привычными ему касаниями. Язык медленно скользит внутрь, не пытаясь вылизать рот, что не возбуждало, наоборот, пугало и заставляло тошноту подниматься к горлу. Умути сминал его губы, чувствуя тоже самое в ответ, только более робкое. Он целовал, не пытаясь кусать, видимо, даже не думал, что в этом есть что-то страстное, вызывающее острые ощущения. Острую боль, разве что. Умути опустил руки ниже, но всё ещё не переходил грань. — Можно? — это слово никогда не звучало в стенах номеров. Руи долго смотрел на него, словно потеряв значение вопроса, но запоздало кивнул. Пальцы принялись медленно, словно у них было не два часа и времени вовсе не существовало, расстёгивать пуговицы на рубашке. Его руки не дрожали, он был абсолютно спокоен. Умути спускался ниже, выпуская ткань из-за пояса. Открылся вид на бледную кожу. Руи вздрогнул, когда пальцы коснулись его живота — совершенная случайность. Умути тут же разорвал контакт, снова скользя ладонями по плечам. Не трогал оголённое тело, касался лишь через рубашку. Почему-то от этого Руи дрожал сильнее, чем от поцелуев по всему телу. Рубашка сминалась в складки под пальцами Умути, пока он не остановился на плечах. Теперь уже специально, но всё ещё невесомо, он прикоснулся к шее. Самыми кончиками. Движения настолько незаметные, что почти не ощутимые, но от этого не менее чувственные. Словно, чем меньше давления, тем сильнее эмоции вызывают касания. Руи чувствовал слишком много. Туман, который затмевал собой всё перед глазами и не давал мыслям стать достаточно весомыми, чтобы сформироваться в голове, начал рассеиваться. Будто кто-то раздвигал перед ним занавес, открывая вид. Все ощущения обострились — Руи чувствовал легкие дуновения ветерка от открытого окна, которых не замечал. Умути склонился ближе, прижимаясь губами к его шее в тёплом поцелуе. Он не был влажным, засасывающим, оставляющим после себя синяки, но от него перехватывало дыхание. Это заставило Руи резко вдохнуть и откинуть голову назад. Инстинктивно, но так, как не допускал делать с другими. Руи открывал доступ к чувствительной зоне, совершенно забывая, что перед ним незнакомый человек, которому ещё рано доверять. Забыл, что в его профессии доверия и вовсе не существует. Руки, которые так и не усилили хватку, чуть ближе прижали его к себе, почти обнимая. Умути оставил ещё несколько поцелуев, задерживаясь губами на коже дольше нужного. Поцелуи превращались в контакт двух тел. По коже, изредка опаляемой горячим дыханием, бежали мурашки. Руи стыдился своей реакции. Человек, работающей в его сфере и имеющий немаленький опыт, не должен дрожать от простых поцелуев. Но его трясло. Впервые не от боли. Умути опускался ниже, целовал ключицы — всё ещё не трогал руками. Он будто, увидев один раз реакцию Руи, больше не пытался исправить его ощущения. Одного вздрагивания, полного неожиданности, хватило, чтобы Умути сделал вывод. Этот человек слишком хорошо считывал физические реакции, он был внимателен к нему. Это пугало Руи. — Ляжешь? — не приказ и даже не просьба. Вопрос. Слова Умути дошли до него не сразу, словно через толщу воды. Руи, не отрывая взгляда от Умути, лёг на спину. Голова коснулась подушки, погружаясь в мягкую поверхность. — Почему ты смотришь так, словно ищешь что-то? — Руи впервые говорит за этот вечер. — В тебе нечего искать, — Руи чувствует разрастающееся разочарование. Он слишком рано перестал искать в Умути всё то, что было в других. — Всё лежит на поверхности. Даже копать не надо. Слова повисли в воздухе. — Что ты имеешь в виду? — Твоё тело, — Умути вновь касается его шеи, — говорит за тебя. Мне не нужно задавать вопросов, чтобы понять, где можно трогать, а где нельзя. И я не буду надеяться, что ты ответишь. Руи сглатывает, понимая, как глубоко человек раскопал его мысли. Пальцы слегка сдавливают шею, подушечка большого оглаживает кадык, который нервно дёргается под прикосновениями. Это был не удушливый жест. Рука ощущалось как крепкая хватка, но не лишавшая воздуха, наоборот, словно ему дали шанс заземлиться, пока мысли беспорядочно витали в голове, не давая зацепиться за нужную. Асфиксии не было — Руи мог спокойно дышать, но лишь с приятной тяжестью теплой ладони. Умути сталкивается с ним поцелуем и в этот раз удивления не следует. Руи в ту же секунду отвечает на поцелуй, сам врывается языком внутрь, врезаясь в чужой. Влажно, мокро, приятно. Руи старается поспевать за ним, пусть Умути и держит медленный ритм, почти отдавая весь контроль ему. Тепло медленно скапливается внизу живота. Достаточно непривычно для Руи — он привык либо к боли, либо к резкому возбуждению на уровне инстинктов. Секс ассоциировался с двумя вариантами исхода событий, и медленное, слишком незаметное возбуждение не входило в них. Руи чувствовал блуждающие по телу руки, которые медленно оглаживали его через рубашку. Грудь, живот, бока — Умути не упускал ни одного участка. Умути невесомо дотронулся до пояса брюк, натыкаясь на кружево. Высокая посадка брюк позволяла поясу, который Руи не так давно аккуратно надевал, скрыться под одеждой. Но сейчас, под прикосновениями чужих рук, он отлично чувствовала. Конечно, Умути в миг понял, что это. Никаких вопросов не возникло. Пальцы подцепили застёжку на ширинке и медленно потянули вниз, расстёгивая. Перед глазами оказалось чёрное кружево: приятное на ощупь, выгодно смотрящееся на фоне бледной кожи. Умути дотронулся, нежно оглаживая пальцами. — Я сниму? Руи кивнул. Умути спустил брюки внизу и теперь глаза зацепились за тонкое, полупрозрачное бельё, но не задержались надолго, переходя на чулки. Удивления на лице не было. Даже замешательства. Умути, не останавливаясь, спустил брюки до щиколоток, оставляя их на полу. — Неудобно? — единственное, что спросил Умути. Не комментарии что это сексуально, не грязные разговоры, как хорошо на нём смотрятся чулки. Ничего. Умути спрашивал, комфортно ли ему в них находиться. Ни один мускул не дрогнул на лице Руи, но его выдавало гулко бьющееся сердце, которое грозилось вот-вот выскочить из груди. — Нормально, — прошептал Руи, не поднимая взгляд. Умути дотронулся до застёжки, которая соединяла чулок с кружевным бельём. Пальцы аккуратно, но немного спешно пытались отцепить ткань, что не получалось. Умути покрутил ещё несколько раз, прежде чем с силой дёрнуть, пока ткань не порвалась с характерным треском. На Руи часто рвали одежду, бельё в том числе. Всегда только по одной причине — желание добраться до самых сокровенных мест, получить удовольствие и дойти до желанной разрядки. Умути это сделал, чтобы избавить его от неудобства. Видел, как резинки чулков впиваются в бёдра, оставляя белые следы, видел покрасневшую кожу от неприятного сетчатого материала. Спешка Умути была не из-за себя самого. Ладони накрыли его бёдра, оглаживая широким жестом. Чувствительная кожа отреагировала мелкими, едва заметными разрядами тока по всему телу, сосредотачиваясь в животе. Член, всё ещё скрытый полупрозрачным бельём, напрягся, но ещё не стал полностью твёрдым. Возбуждение витало в воздухе, но не оседало на них, заставляя тяжело дышать. Ткань, оставшаяся на Руи, не закрывала вид по-настоящему — сетчатый материал показывал всё, оставаясь лишь украшением. Умути дотронулся до пояса, снимая его. Уже не рвал — застёжка поддалась легко. Кусочек кружева оказался выброшенным на пол. Умути склонился над ним, находя сосок. Обхватил губами, действуя медленно, всё так же невесомо. Он не касался зубами, чтобы заставить испытать острые ощущения до громких криков. Ласка была осторожной, почти бережной. От движений губами Руи, распахнув рот, шумно вдыхал, чувствуя, как мало стало воздуха. Каждые махинации языка посылали волну удовольствия вниз. Оторвавшись от груди, Умути спускался поцелуями ниже, пока не дошёл до белья. Зубы, не касаясь кожи, зацепили резинку, спуская его вниз. Руи остался без единой защиты в виде ткани. Не дав ни секунды на передышку, Умути снова начал осыпать тело поцелуями, оказываясь всё ближе к самому чувствительному месту. Язык мелко, едва дотрагиваясь, лизнул головку, но Руи подкинуло от этого движения. Ноги, под натиском движений, были закинуты на чужие плечи. Когда Умути вобрал в рот половину, Руи громко простонал, сжимая в кулаках простыни, что издала скрипучий звук под давлением хватки. Член полностью погрузился в рот, упираясь в заднюю стенку горла. Умути на секунду замер и, видимо, инстинктивно сглотнул, заставляя Руи зажмуриться. Хотелось податься навстречу, толкнуться бёдрами вперёд, но он сдерживался. Если свои границы понимал — их не было, то об Умути он не знал ничего. Когда язык, очерчивающий своеобразные узоры на коже, широким мазком коснулся головки, продолжая насаживаться, Руи выгнулся, заглушая вырывающийся из горла стон рукой. Бёдра охватила крупная дрожь, но он не разваливался на кровати благодаря ладоням, которые крепкой хваткой удерживали его на месте. Не давали отстраниться — толкнуться навстречу тоже. Умути обхватил губами только головку, посасывая её, пока кончик языка кружил над уретрой. Когда Руи казалось, что оргазм близко, от него резко отстранились. Не успел он разочарованно поднять взгляд, как Умути опустился ниже. Два пальцы огладили колечко мышц, сразу скользя внутрь. Там было всё ещё скользко из-за смазки, которую Руи не жалел, когда готовился. Третий палец тоже свободно зашёл. — Перевернёшься или тебе нравится так? — Умути вытащил пальцы, вытирая влагу о свои брюки, которые он одним движением снял. Руи остался в своём положении. Он ничего не ответил, но от него и не требовали слов. Действие — тоже ответ. Или бездействие, в их случае. Умути подложил под его бёдра подушку и вошёл до конца одним разом. Руи выгнулся, когда головка сразу же упёрлась в простату, заставляя крупно вздрогнуть. Умути склонился над ним, упираясь руками в миллиметрах от его плеч, почти касаясь кожи, которая пылала жаром. Первый толчок выбил из обоих стон — громкий, неожиданный. Руи с закрытыми глазами ощущал на себе пристальный взгляд. Умути словно не обращал внимание на своё возбуждение, а упивался только реакцией Руи. Чуть сведённые брови, хмурящиеся ещё больше каждый раз, когда Умути касался нужной точки, дрожащие пальцы, всё ещё сжимающие простыню. Он видел каждую эмоцию, на каждую реагировал — ускорялся, когда замечал, что его действия приятны, менял угол, чтобы попасть в нужную точку. Целовал, когда Руи кусал губы. Руи крупно вздрогнул и совсем тихо простонал, когда излился на свой живот. Открыв глаза, он снова встретился с внимательным взглядом. Умути коротким движением стёр с его щеки слезу, которую Руи и не заметил. Не понял, что глаза наполнились влагой, что, зажмурив глаза, пролил слёзы, которых не чувствовал так давно. Умути вышел из него, помогая себе рукой. Руи хотел было коснуться, но где-то на подсознании почувствовал — его оттолкнут. Не потому что не нужно или не хотят. Потому что поймут, что действия Руи исходят не из искреннего желания. Он это сделает механически, потому что, по его мнению, так правильно. Когда Умути лёг рядом, Руи встал с кровати. Не дав дыханию до конца восстановиться, он собрал с пола свою одежду и направился к выходу. — Стой, — просьба. Руи замер, хоть и осознавал, что мог просто закрыть за собой дверь. Ему бы ничего не сказали против. — Вернись. Руи, бросив вещи туда, где они лежали до этого, снова залез на кровать. На его плечах тут же оказалось накинутое одеяло. Их тела — влажные, уставшие — оказались прижаты почти вплотную. Кровать была большой, но Руи не сопротивлялся, когда Умути обнял его одной рукой, прижимаясь со спины. Тепло чужого тела не обжигало, не заставляло напрягаться, наоборот, согревало. Руи чувствовал дыхание на своём затылке и сам подстраивался под него. Спокойное и тихое. — Спи.