Русский патч для школьного аниме

Первое осознанное ощущение к Воронцовой пришло от руки, которая двигалась сама по себе, выводя карандашом тонкие линии. Грифель шуршал по бумаге, иногда замирал, меняя направление, и тут же продолжал путь. Маша ещё не открыла глаза, но хорошо чувствовала под пальцами бумажную шероховатость и лёгкое давление карандаша. Это было… неправильно. Она никогда раньше не рисовала. Тем более во сне или с закрытыми глазами. Она в принципе – никогда не рисовала. Воронцова приоткрыла глаз. Перед взором возник блокнот, над которым зависла бледная рука, держащая карандаш над почти законченным рисунком. На листе был изображён салон микроавтобуса. Сиденья, тёмные окна, дорожные огни, размытые дождём, и пять человеческих силуэтов. Вернее, четыре. Пятое место оставалось пустым. Грифель завис над рисунком, словно чужая рука не решалась закончить работу. Воронцова пару секунд смотрела на лист, потом медленно разжала пальцы. Карандаш покатился по столу и ударился о керамическую чашку. Звук прозвучал подозрительно тихо. Незнакомая комната будто проглотила его. Машка сидела за чужим письменным столом, подняв голову с согнутой руки. Щека затекла, а шея ныла безбожно. Видимо, она заснула прямо за рисованием. За окном уже занималось утро. Тонкая занавеска в полоску слабо пошевелилась от сквозняка. На спинке стула висела чужая школьная форма: тёмный пиджак, юбка, белая блузка и аккуратная лента. Ни одного знакомого Воронцовой предмета. Пытаясь понять, где она оказалась, Маша решила позвать на помощь: — Илья? Имя Капитана прозвучало так, будто Машка сорвала голос на соревнованиях. Горло сжалось так неожиданно, что девушка даже ощупала пальцами шею в поисках травм. Вроде всё ОК. В памяти пронеслась цепочка воспоминаний. Победа Северного Пинга. Кубок. Дождь. Микроавтобус. Димка, талдычащий про Трак-кун с восторгом человека, ещё не знающего, насколько внимательно слушает вселенная его трёп. Катя, требующая у Танка, прекратить. Артём, добавляющий что-то про жанровую скидку и рядом Илья, уставший, но, как обычно, спокойный. Потом встречный свет, рывок, скрежет металла и звук бьющегося стекла. Ремень больно врезался в грудь, а Илья тянется к ней через пространство между сиденьями, но сознание уплывает на миг раньше. Машка резко выпрямилась. Стул вод ней покачнулся и едва не опрокинулся. Она ухватилась за край стола и тут окончательно осознала… Руки тоже были чужими. Узкие ладони с тонкими пальцами. Короткие, аккуратные ногти. На указательном пальце неглубокая царапина. На ребре левой кисти жирный серый след от карандаша. Да и волосы падали на лицо — длинные, прямые и тёмные. Воронцова откинула их назад и почувствовала, что голова, плечи, и даже центр тяжести всего корпуса расположены как-то иначе. Тело казалось ниже и намного легче её собственного. Она настороженно встала. Колени дрогнули. Комната показалась ей больше, чем должна была быть на первый взгляд. Стол чуть повыше, дверная ручка непривычно задрана к уровню её плеча. Словно Маша продолжала стоять на коленях. На полке учебники, несколько дешёвых фигурок животных и коробка с карандашами, рассортированными по твёрдости. И при этом, ни одной фотографии. Зато все стены вокруг были увешаны рисунками. На одном – школьный коридор. На другом – пустая лестница. Дальше – бейсбольная перчатка на скамейке. Потом – девушка с папкой, стоя́щая у окна. Следом – высокий парень с идеальной осанкой, нарисованный со спины. Люди присутствовали почти на каждом листе, но художница словно избегала их лиц. Кто-то на рисунке отворачивался. Кто-то прикрывал рот ладонью. Кто-то уходил за край бумаги. И даже там, где лицо было нарисовано, глаза оставались пустыми или прикрытые волосами. Воронцова подошла поближе к одному из рисунков. На нём пять школьников стояли в комнате с компьютерами. Рядом виднелся шестой силуэт, перечёркнутый несколькими резкими линиями. При взгляде на него тело вдруг само напряглось, дыхание стало поверхностным, а пальцы похолодели. В горле словно возникла невидимая преграда, и Маша стремительно отвернулась. — Какой… интересный эффект, — прошептала она. Слова прозвучали странно, словно рот не привык к русским звукам, зато смысл японских подписей на листах воспринимался Воронцовой совершенно естественно. Маша читала их без переводчика, хотя ещё вчера знала язык только на уровне названий блюд, приветствий и фраз, которые орали персонажи аниме перед особенно мощной атакой. На столе лежал сотовый телефон. Маша коснулась экрана, и палец сам провёл нужную фигуру разблокировки. Это напугало девушку даже сильнее факта наличия чужих рук. Телефон оказался заполнен школьными чатами, непрочитанными сообщениями и черновиками. Особенно черновиками. Их оказалось несколько десятков. «Я видела, что произошло». Не отправлено. «Сота, прости». Не отправлено. «Рика, я хотела сказать...» Не отправлено. «Это неправда». Не отправлено. Некоторые сообщения состояли из одного слова, а некоторые обрывались на середине предложения. Одно повторялось четырнадцать раз и ни разу не ушло адресату. Маша крутила список вниз, и чем дольше она смотрела, тем сильнее сжималось горло. Чужая память не показывала ей подноготную, она словно отзывалась ощущениями. Страхом перед значком нового сообщения. Тяжестью в пальцах, когда нужно нажать кнопку «отправить». Привычным ожиданием, что любое слово сделает только хуже. Маша закрыла черновики. Рядом с телефоном лежал ученический билет. Она взяла пластиковую карточку. С фотографии смотрела японская школьница с длинной чёлкой и настороженным выражением на лице. Камера была направлена прям на неё, но, казалось, что девушка каким-то образом оставалась вне кадра.

中村 結衣 Nakamura Yui Hoshine Gakuen

– Накамура Юи, значит... Воронцова прочитала иероглифы без малейших усилий. Машка села, свесив ноги с кровати. На полу обнаружились тапочки. Тело само погрузило в них ступни, как в заранее приготовленную ямку. Потом взгляд зацепился за зеркало на дверце шкафа. Она выдохнула, встала и подошла. В зеркале отразилась японская школьница лет пятнадцати-шестнадцати. Невысокая, худенькая, с тёмными волосами до плеч и длинной чёлкой, частично прикрывающей округлое лицо. Большие, внимательные глаза, но взгляд, словно сам по себе, всё время уходил в сторону. Черты незнакомки были мягкими. Ни грамма кричащего. Капитально удобно для той, кто хочет всё видеть, но оставаться при этом незамеченной. Маша подняла руку. Девочка в зеркале повторила движение. Маша нахмурилась. Девочка сделала то же самое, но даже недовольство на лице Юи выглядело как просьба не беспокоиться. — Ну чисто… серая мышь, — сказала Маша по-русски и тут же поморщилась. Характеристика прозвучала слишком уж точно. В автобусе она сама утверждала, что такой образ в романтическом аниме всегда раскрывается в третьем акте с травмой. Вот только в автобусе это была шутка. Фанатский комментарий к жанру, который почему-то решил, что комментарии придётся оплачивать личным участием. Вздохнув, Маша открыла шкаф. Как и ожидалось, внутри царил совершенный порядок. Слишком уж аккуратный для подростка. Одежды было маловато. Несколько школьных блузок, кардиган, простая домашняя одежда, коробка с рисунками и старая папка с наклейками. На верхней полке лежала маленькая плюшевая лиса с потёртым до ваты ухом. Машка посмотрела на неё и хмыкнула. — Окей, Юи. Чувство юмора у тебя точно есть. На столе завибрировал телефон. Сообщение от матери: «Юи, доброе утро. Я ушла раньше. Завтрак в холодильнике. Не забудь взять эскизы для Сираиси-сэмпай. Хорошего дня». Сираиси? Машка вдруг замерла. В памяти снова всплыл разговор в автобусе. Катьке же тогда напророчили должность президента студсовета, и все были с этим согласны. Даже сама Катя это признала, просто сопротивлялась для приличия. Если мир после аварии распределил роли по их последней максимально тупой беседе, то Сираиси-сэмпай вполне могла оказаться и Катей. Воронцова открыла список контактов. На глаза сразу же попал чат с именем Морита Сота, сообщение в котором не отправлялись уже давно. Она открыла переписку. Пустые черновики. Точнее, сообщения были набраны, но удалены. Телефон показывал лишь последние следы в сохранённых заметках: «Сота, я...» «Я должна была...» «Я видела...» «Прости». Машка неосознанно провела пальцем по экрану, и в груди что-то сжалось. Чужая тревога вспыхнула так резко, что она едва не уронила телефон. Это точно была не её эмоция. Вернее… не совсем её. Само тело помнило имя. Не мозг Воронцовой, не логика, не найденные записи, а именно тело. Горло сразу же стало тесным, а дыхание частым. — Морита Сота, — прошептала Маша. Фраза прозвучала тихо, но изо рта всё-таки вышла. Воронцова нахмурилась и открыла следующую заметку. Там было ещё одно имя. «Минамото Сэйдзи». Маша попыталась прочитать имя вслух, но горло сжалось так, словно внутри кто-то резко затянул леску. Воздух застрял в лёгких, и звука не получилось. Она открыла рот, но тело тут же выразило протест. Ладони похолодели, а пальцы вцепились в край стола. Маша с трудом, медленно вдохнула через нос и попробовала снова: — Мина... Дальше голос сорвался. Жалкий звук, совсем не похожий на привычную иронию Воронцовой. Машка села на стул и посмотрела на руки. — Значит, вот как, — сказала она. Тело Накамуры Юи молчало не только из скромности. Его к этому приучили. Или оно само привыкло, потому что говорить было страшно. На часах светилось 6:18. До школы оставалось ещё достаточно времени, чтобы окончательно податься панике, но Маша решила перенести это «чудесное» мероприятие на вечер. Сейчас надо было одеться, добраться до Академии Хосинэ, поискать своих и понять, почему японская девочка внутри неё боялась произнести чужое имя. Она решительно схватилась за форму. Руки Юи двигались почти безупречно. Блузка, юбка, лента, пиджак. Осталось только расчесать волосы, оставив чёлку так, чтобы лицо пряталось наполовину. Машка попыталась убрать её заколкой, но пальцы судорогой свело. Тело этому словно сопротивлялось. — Не драматизируй так, Юи. — сказала Маша своему новому отражению. Отражение промолчало, но выглядело так, словно привыкла играть в драму на профессиональном уровне.

***

На кухне было подозрительно тихо. Мать Юи ушла, отец, судя по записке на холодильнике, тоже. Завтрак находился в контейнере. Рис, крохотный омлет, кусочек рыбы и маринованные овощи. Рядом лежала записка с нарисованным улыбающимся котиком. «Поешь нормально. Ты вчера почти ничего не ела». Маша открыла контейнер и села за стол. Чужая кухня была чистой, но без особого глянца. На холодильнике календарь со скидками в супермаркете, магнитик с видом моря и школьная фотография. На фотке группа японских подростков. Маша обнаружила себя, вернее – Юи, в нижнем ряду у самого края. Память тут же услужливо подсказала, кто среди школьников Сота. Морита на карточке даже слегка улыбался. Маша встала и сняла фотографию. На обороте виднелась надпись из аккуратных иероглифов: «Клуб цифровых стратегий. Весенний турнир». Воронцова ещё раз внимательно рассмотрела школьников на снимке, пытаясь выстроить логическую цепочку из жалкого количества фактов. Получалось, что подростки на нём были связаны клубом. Телефон резко прервал ход её мыслей, отразив новое сообщение из школьного чата: «Накамура-сан, не забудь принести эскизы по оформления фестиваля». Она потянулась к школьному рюкзаку и достала увесистую папку формата А4. Внутри находились эскизы для фестиваля: бумажные фонарики, стенды, карта школьного двора, вывески всех классов, маленькие декоративные персонажи и, на отдельном листе, набросок эмблемы клуба цифровых стратегий. Пять маленьких звёзд на экране нарисованного монитора, соединённые цветными линиями. Машка быстро проглотила завтрак, потому что, после переселения душ пропускать еду казалось неуважением к Юи. Потом взяла рюкзак, запихала в него блокнот, папку с эскизами и направилась к выходу из квартиры. Дверь открылась и закрылась с тихим щелчком. На лестничной площадке было чисто, как в образцовой больнице. Соседская дверь приоткрылась и в проёме показалась пожилая японка. Увидев девочку, она расплылась в улыбке: — Юи-тян, доброе утро. Маша инстинктивно поклонилась. — Доброе утро. И снова слова прозвучали подозрительно тихо. Тело словно само укрутило уровень громкости голоса. Зато соседка, похоже, услышала ровно столько, сколько привыкла слышать от Юи. Она кивнула и закрыла дверь. Машка спустилась по лестнице и впервые за это странное утро почувствовала злое веселье. Быть незаметной оказалось технически удобно. Никто не спрашивал лишнего. Никто не ждал бодрости. Но уже спустя десять минут веселье резко пошло на убыль. Потому что невидимость оказалась не подарком, а привычкой всех остальных смотреть сквозь тебя.

***

Поезд до школы был полон учеников. Машка стояла у двери, держа сумку перед собой, и втихаря наблюдала. В новом теле это получалось почти идеально. Люди не обращали на неё внимания от слова совсем, а она могла разглядывать пассажиров сколько угодно. Однако прямо смотреть тело, по-видимому, не любило. Взгляд сам по себе уходил чуть ниже лиц, к рукам, сумкам, складкам формы и обуви. Юи, судя по этой привычке, привыкла читать людей по кускам, не поднимая глаз. Это было интересно первые десять минут, потом Маше стало обидно. Две девчонки из Академии Хосинэ стояли неподалёку и обсуждали кого-то из старших. Машка выловила имя Кудо Харуки. Девочки говорили о нём восторженно, но странно вежливо. Даже фанатское безумие в Японии умело кланяться. — Сегодня дежурим у входа? — Кажется, да. Я видела сообщение в чате. — У него вчера был такой усталый вид. Но такой… благородный. — Усталость Кудо-сама тоже красивая. Маша отвернулась к стеклу и едва сдержала смешок. Если речь идёт об Илье, то его ждёт тяжёлое утро. Капитан и в собственном теле плохо переносил, когда на него смотрели слишком уж долго. На следующей станции в вагон вошли два старшеклассника. Один из них говорил слишком громко даже по японским меркам: — Такахаси-сэмпай должен сегодня пораньше прийти. Тренер сказал, что Рэн должен отработать подачу. «Рэн? Спортсмен, что ли? А вдруг это… Димка?» Машка, сдерживая очередной смешок, подумала, что Корнеев в теле местной спортивной звезды продержится разве что до первой пробежки. Потом, либо выдаст себя, либо в стрессе сожрёт что-то из инвентаря. В голове Воронцовой начал формироваться предварительный список: «Кудо Харука — пусть будет Илюха, без всяких сомнений. Сираиси Аяка — наверняка Катька. Димкину задницу запихнули в Такаси Рэном, если вселенная любит юмор пожёстче. А вот Артём... пока непонятно». Двери вагона открылись, и ученики хлынули на станцию организованным ручейком. Воронцова ринулась вместе с ними, но сразу заметила, как легко её оттесняют к краю. Никто специально не толкал Машку, её тело само инстинктивно всем уступало. Оболочка Юи чуть замедлялась и уклонялась, стараясь занять минимум пространства. Через пару минут Машке уже хотелось пнуть плечом первого же попавшегося под руку ученика и рыкнуть: «Я тоже тут существую, следи за граблями». Но она не сказала. Горло сжалось от одной только мысли повысить голос. Руки Юи судорожно сжали ремень сумки. — Всё ясно, — прошептала Машка. — А с тобой, Юи, не всё так уж просто.

***

Академия Хосинэ встречала учеников винтажными воротами, влажными деревьями и мельтешением школьной формы. После ночного дождя дорожки блестели, а в воздухе разливался аромат свежей листвы. Школа выглядела так, как обычно выглядят школы во всех романтических аниме перед тем, как героиня споткнётся у входа, а главный герой её ловко поймает. Маша осторожно посмотрела по сторонам. Никто с тостом во рту не бежал сломя голову. Уже хорошо. У самых ворот щебетала стайка девчонок. Они не просто стояли, а словно ждали кого-то. Воронцова хорошо знала этот тип школьного явления: фан-клуб без вывески, но с чёткой внутренней организацией. Они вроде бы разговаривали между собой, но все смотрели в сторону подъездной дороги. И тут у ворот остановилась машина, из которой вышел Кудо Харука. Машка едва не выдала себя восторженной улыбкой. Если бы не обстоятельства, это было бы лучшим зрелищем месяца. Школьный принц выглядел слишком уж идеально. Высокий, с мелированным хайером, ровной осанкой и рожицей, которой хотелось доверить личные тайны и вручить пару визиток из модельных агентств. Машка пристально вглядывалась не столько в лицо Харуки, сколько в паузу перед каждым его движением, в слишком внимательный взгляд парня, и даже в то, как его пальцы чуть сжимались в край сумки, когда одна из девочек протянула ему первый пакет. Илья? Принц вежливо поклонился, сделав это настолько эффектно, что пульс у фан-клуба начал расти в геометрической прогрессии. Машка была уверена: если Илюха сейчас там, внутри, то он либо матерится, либо составляет план побега. А скорее всего, оба варианта сразу. Одна из девочек что-то произнесла. Харука принял очередной презент и ответил мягко, с идеальной благодарностью. У Воронцовой даже на расстоянии возникло чувство, что у этого совершенного айдола даже улыбка имеет диплом с отличием! Она отвернулась, чтобы не заржать в голос. Рядом прошла одноклассница и коротко кивнула. — Накамура-сан. — Доброе… — запинаясь, начала отвечать Маша и не закончила. Девушка пошла дальше, не интересуясь ответом. Воронцова с раздражением посмотрела вслед школьнице. Возле Юи никто не задерживался и не задавал лишних вопросов. Даже приветствия были формальными и экономными, будто окружающие берегли время на людей позначительнее. У главного входа в здание стояла Сираиси Аяка. Маша распознала в ней Катю ещё до того, как услышала голос. Её японское тело было аккуратным и строгим, но вот выправка, папка в руках и взгляды по лицам учеников — это всё было её, Катьки Лебедевой. Президент студсовета остановила Кудо Харуку. Последовала официальная фраза, затем – поклон. Потом Катька чуть склонилась к планшету и произнесла что-то шёпотом. Маша не слышала, но увидела, как Илья удивлённо моргнул. Три раза. Воронцова прикрыла восторженный писк ладонью. Да, это точно они! Ей так хотелось заорать и броситься обниматься с друзьями, но нынешняя оболочка впала в ступор. Буквально. И тут она заметила ещё кое-что. Несколько девочек у ворот смотрели на Катю с Ильёй с восторгом фанатов, которым подкинули новый эпизод из любимого сериала. Фан-клуб наверняка решил, что между школьным принцем и президенткой студсовета что-то происходит. Бедные. Если бы они знали, что происходит на самом деле, школьная романтика умерла бы от административного шока. Вернув телу возможность шевелиться, Машка пошла в корпус. Внутри школа была ещё шумней, чем казалась снаружи. Ученики переобувались, переговаривались, смеялись, таскали спортивные сумки и коробки для фестиваля. Кто-то кланялся учителям. Кто-то спорил у доски объявлений. Кто-то пытался пронести картонный реквизит и застрял с ним в дверях. Проходя мимо школьников, Машка вслушивалась: — Сираиси-сэмпай сказала после линейки принести список. — А Кудо-сама сегодня будет выступать? — Такахаси-сэмпай уже на тренировке. — Морита опять не пришёл? — Тише, не говори об этом. Воронцова застыла. Морита? При имени Соты горло Юи сжалось. Не так сильно, как утром при попытке произнести имя Минамото, но достаточно, чтобы дыхание стало неровным. Несколько учеников прошли мимо, но никто ничего не заметил. Очень удобно быть человеком, на которого не смотрят, но Маша вдруг разозлилась. Это было удобно для всех, кроме самой Юи.

***

Класс 2-D располагался на третьем этаже. Место Юи находилось у окна, второе сзади. Конечно. В романтическом аниме тихие мышки у окна идут в комплекте с сезонной меланхолией, солнечным лучами и психологическими травмами. Маша села, повесила сумку на крючок, достала блокнот и попыталась понять, как Юи проводила на этом месте каждый день. Соседка спереди обернулась. — Накамура-сан, ты принесла эскизы? — Да. — Сираиси-сэмпай будет проверять их сегодня? — После линейки. — Спасибо. Соседка повернулась обратно. Вот и весь разговор. Маша открыла блокнот. На полях были маленькие рисунки одноклассников. Не злые карикатуры, а скорей – наблюдения. Девочка теребит ленту перед ответом. Мальчик, смеётся громче всех и смотрит на дверь. Учитель поправляет очки перед неприятной новостью. Пустая парта у стенки, на которой написано: Морита. Воронцова провела пальцем по имени. — Сота, — тихо сказала она. Горло кольнуло, но имя соизволило выйти. Сзади неё кто-то прыснул. Два пацана у окна обсуждали игру на телефоне. Один сказал: — Если Морита вернётся, будет странно. — Он не вернётся. После того случая? — Говорят, он сам виноват. — Минамото-сэмпай сказал, что... Дальше Маша уже не расслышала. Потому что при имени Минамото тело Юи снова сковало. Она с трудом повернулась к парням, и те замолчали, заметив взгляд. Это было удивительно. Обычно, видимо, Юи не поворачивалась. — Чего тебе? — резко спросил один. Машка хотела сказать: «Продолжай, мне интересно, как именно размножаются слухи». Фраза сама по себе собралась в её голове. На русском. Потом на японском. Но тело всё ещё было напряжено, пальцы вцепились в карандаш, и голос застрял. Юи смогла только выдавить: — Ничего. Мальчишки переглянулись. Один пожал плечами, а второй снова уткнулся в телефон. Воронцова отвернулась к окну и почувствовала, как внутри разгорается горячая ярость. На себя. На Юи. На одноклассников, что обсуждали пропавшего школьника так, словно речь шла о предмете. Маша открыла блокнот и написала по-русски: «Тело Юи блокирует речь при имени Минамото. Сота связан с каким-то старым скандалом, а Юи знает больше, чем говорит». Ручка вдруг замерла. Эта мысль получилась слишком уж точной. Маша всю жизнь любила наблюдать за другими со стороны. Но, у неё это выглядело умно, красиво и с иронией, а у Юи эта особенность превратилась в клетку для неё само́й. На линейку класс отправился организованно. Машка инстинктивно заняла последнее место в строю и снова стала невидимой. Это давало ей возможность продолжать наблюдение. Сираиси Аяка уверенно выплыла на сцену с папкой в руках. Каждое движение президента подтверждала теорию Машки: Катя. Она привлекала внимание всего зала так, будто всю жизнь планировала управлять буднями японских школьников. Маша почувствовала нежность и лёгкое раздражение. Катя даже в посмертии нашла себе работу по душе. Кудо стоял среди учеников старших классов, «впитывая» взгляды фан-клуба и пытаясь выглядеть человеком, которому это привычно. Получалось слишком уж хорошо. Маше стало жалко Орлова. Почти. Потому что зрелище было великолепным. После линейки ученики разбежались по классам, и Маша решила пока не подходить к Кате. Во-первых, вокруг той было слишком уж много людей. Во-вторых, интересно было посмотреть, как они с Ильёй сами друг друга зафлексят. В-третьих, Машка любила наблюдать, а новая жизнь, похоже, решила показать ей, до чего это может довести. Она отметила, как Катя перехватила Илью взглядом. Очень официально, очень прилично и очень показательно для всех, кто уже строил на их счёт романтические теории. Девочки за спиной Маши шептались: — Сираиси-сэмпай вызвала Кудо-сама? — Наверное, по фестивалю. — Они так подходят друг другу. — Она такая строгая, а он такой… спокойный. Маша чуть не заржала. Строгая и спокойный? Ещё бы! Катька сейчас, скорее всего, будет командовать Ильёй в комнате студсовета, а тот делать вид, что рад её видеть. Романтика уровня «составляй список выживших и хватит сиять».

***

Первый урок прошёл по принципу молчи и слушай. Учитель говорил, класс слушал, Маша воспринимала материал через память Юи, при этом думая о своём. Тело сидело ровно, записывало всё аккуратно и ни разу не подняло руку. Несколько раз Воронцова хотела ответить на вопрос, потому что ответ всплывал в голове сам. Но каждый раз её новое тело сдерживало движение. Не лезь. Не привлекай внимание. Не становись центром. К концу урока это перестало быть забавным. На перемене к ней подошла одноклассница из соседнего ряда. — Накамура-сан, можно мне посмотреть эскизы? — Конечно. Маша передала папку. Девушка пролистала листы. — Красиво. Ты хорошо рисуешь. — Спасибо. — Ты сделала новую эмблему для клуба цифровых стратегий? Девушка спросила это без злости. Скорее с любопытством. Но за соседними партами сразу стало тише. Маша почувствовала, как тело Юи напряглось. — Да. — Его же закрыли. — Официально, ещё нет. Фраза прозвучала резче, чем ожидала даже сама Маша. Девушка удивилась, пара одноклассников обернулась, а у Маши внутри неприятно дёрнулось: слишком видно, слишком громко и слишком рискованно. Девушка вернула папку. — Я просто спросила. — А я просто ответила. Тишина продержалась ещё пять секунд, после чего класс опять зашумел. Но, уже немного иначе. Несколько человек поглядывали на Машу с осторожным интересом. Видимо, Накамура Юи редко отвечала подобным образом. Машка открыла блокнот и написала: «Похоже, все вокруг считают Юи удобной, пока она незаметная». Машка перечитала запись и слегка усмехнулась. — Воронцова, — прошептала она по-русски, — Поздравляю, ты станешь первой школьной аномалией средней мощности. На второй перемене она всё же решилась приблизиться к Кате. К тому же у Юи был веский повод для этого. В соседнем классе 2-B вокруг Сираиси Аяки уже образовалась маленькая очередь. Ученики подходили, задавали вопросы, получали указания и уходили с видом людей, которым выдали план на всю оставшуюся жизнь в трёх экземплярах. Машка дождалась, пока очередь рассосётся, затем подошла и поклонилась. — Сираиси-сэмпай, я принесла варианты оформления для фестиваля. Катя взяла папку. Взгляд скользнул по листам, а потом поднялся к Маше. На полсекунды в глазах Аяки мелькнуло узнавание. Лебедева умела узнавать людей даже по тому, как те держат папку, если надо. В чужом теле, видимо, навык сохранился. — Спасибо тебе, Накамура-сан, — сказала она. — Не могла бы ты после третьего урока зайти в комнату студсовета? Нужно обсудить... оформление клуба цифровых стратегий. Маша вздрогнула, наклонилась чуть ближе и почти беззвучно, по-русски произнесла: — Катя? Лицо Сираиси Аяки осталось официальным. — После третьего, — ответила она по-японски. Потом добавила тихо, по-русски: — Лиса, не спались и старательней прикидывайся серой мышкой, а то у тебя хреново выходит! Маша почувствовала такое облегчение, что на секунду захотела обнять подругу. Потом она представила лицо Кати, если её обнимут без предварительного согласования, и ограничилась коротким поклоном. Уголок губ дрогнул в улыбке. — А я так старалась. — Жалкое зрелище. Воронцова отошла, прижимая папку к груди. Одна найдена. Илья почти точно Кудо. А вот Димка... С Корнеевым вопрос решился сам по себе. Возвращаясь по коридору в свой класс, Машка услышала, как со стороны спортивной площадки донёсся голос. — Такахаси-сэмпай, вы сегодня какой-то странный! Потом другой голос ответил по-японски, но с интонацией, которую невозможно было спутать ни с кем: — Я странный только в рамках допустимого. Маша замерла. Несколько учениц рядом удивлённо переглянулись. Одна из них вдруг сказала: — А Такахаси-сэмпай сегодня весёлый. Маша подошла к окну и выглянула. На площадке стоял Такахаси Рэн. Так подсказывала память Юи. Загорелый, спортивный, с полотенцем на шее. В руках бита. Рэн попытался повторить некое движение. Сначала он выглядел растерянным, потом тело сделало всё само, и спортсмен сам же этому удивился. Машка прикрыла рот ладонью. Ну точно – Димон! На все сто процентов. Никто другой не смог бы выглядеть так, словно спортивный талант выдали ему по ошибке. Тренер что-то сказал, а Рэн кивнул слишком усердно. Потом поморщился, когда поднял руку. Большинство не заметило, но Машка увидела. Боль в плече. Значит, линия Корнеева уже началась с травмы. Жанр, что, решил обработать их всех без раскачки? Маша достала телефон и хотела написать Кате, но поняла, что не знает, куда писать. Пришлось оставить сообщение в заметках: «Дима = Такахаси Рэн. Плечо болит. Тренер давит. Проверить через Катю». Потом Воронцова вернулась в класс. До начала третьего урока никто о Юи не вспоминал. Это раздражало уже на физическом уровне. Лишь один раз, когда за соседней партой начали обсуждать фестиваль, спросили мнение Маши только после того, как остальные уже всё решили. — Накамура-сан, ты же согласна? Маша посмотрела на них. Можно было кивнуть. Юи, вероятно, так и сделала бы. Окружение Юи привыкло, что её согласие идёт в комплекте с молчанием. — Нет, — ответила Маша. Четыре человека сразу же посмотрели на неё. — Что? — Если поставить стенд у окна, свет будет бликовать на рисунках. Лучше расположить его у боковой стены. Один из парней почесал затылок и прбурчал: — Ах... да, наверное. — Тогда так и сделаем, — сказала староста класса, которая вела список. — Спасибо, Накамура-сан. Маша кивнула. Маленькая, но – победа. Смешно даже. Тело Юи отреагировало так, словно девочка выступила на площади перед толпой незнакомцев. Сердце забилось быстрее. Воронцова опустила взгляд на блокнот и написала: «Юи боится несогласия даже на бытовом уровне».

***

На большой перемене Машка отправилась в комнату студсовета, чуть задержавшись в холле. Нужно было забрать материалы. Шкафчик Юи был третьим от края, с маленькой наклейкой в форме лисы. За дверцей лежали тетради, пакет с крафтом для оформления, старая папка и пара листов, сложенных пополам. Маша потянулась за материалами, но замерла, увидев на задней стенке шкафчика следы от скотча. Позади раздались звуки шагов, и тело Юи автоматически напряглось. Машка быстро захлопнула шкафчик повернувшись. В двух шагах от неё стоял старшеклассник. Высокий, аккуратный, с мягкой улыбкой и магически-спокойным взглядом. Форма на старшо́м сидела просто идеально. На лацкане висел значок комитета фестиваля. Пристальный взгляд карих глаз упёрся прямо в неё. — Накамура-сан? Давно не виделись. Голос вежливый… Можно было даже сказать, что приятный. Но тело Юи застыло вмиг. Машка догадалась, кто это, ещё до того, как память подсказала ей имя. Минамото Сэйдзи. Она хотела было ответить, но тело Юи вновь ей помешало. Побелевшие пальцы стиснули папку, в голове замелькали вспышки воспоминаний: коридор, дверь клуба, чужая рука на клавиатуре, блеск значка и злобный вопрос: «Ты ведь ничего ведь не видела, Накамура-сан?» Маша моргнула. Перед ней снова был коридор, в котором Сэйдзи ей мерзко улыбался. Вокруг ходили ученики, не замечающие, как тело Юи превращается в ледяную статуэтку с глазами. — Готовишь оформление для фестиваля? — спросил парень. Маша заставила себя кивнуть. Сэйдзи чуть наклонил к ней голову. — Рад, что ты снова помогаешь клубу. Хотя некоторые истории пусть лучше остаются в прошлом. Согласна? Маша хотела было сказать: «Нет», а может, даже переспросить: «Какие ещё на хрен истории?» Воронцова жаждала сказать много всего, включая пару нелицеприятных оборотов на русском. Но, тело ей не дало. Оно стояло и продолжало молчать. Сэйдзи улыбнулся ещё чуть шире: — Тогда увидимся на заседании по фестивалю. Старшой ушёл, а Машка всё ещё оставалась у шкафчиков. Пальцы заныли от того, как сильно она сжимала папку. Сердце продолжало колотиться не её страхом. Вернее, теперь и её тоже. Страх порой заразителен, когда заполняет всё тело, зная маршруты до каждой из мышц. Школьница открыла блокнот и дрожащей рукой вывела: «Минамото Сэйдзи. Старший. Комитет фестиваля. Юи его боится. Он знает, что она что-то видела». Потом тут же добавила: «С ним никак нельзя оставаться одной». Эта надпись вывелась сама по себе. Воронцова закрыла блокнот и пошла в студсовет. Ей теперь хотелось увидеть Катю, Илью и даже Димку так сильно, что она готова была обнять троих на глазах у всей школы.

***

В комнате студсовета находилось двое учеников. Илья и Катя. Вернее, Харуко и Аяка. Илья в теле Кудо стоял у доски и выглядел как человек, которого назначили главным украшением школьной жизни. Сираиси сидела за столом с таким видом, словно смерть и переселение душ должны были взять талончик и ждать своей очереди. Маша вошла тихо, но оба школьника тут же к ней повернулись. — Вы оба выглядите как реклама антидепрессантов для пациентов с нервным срывом, — сказала она по-русски. Илья прикрыл глаза улыбнувшись. — Всё высказала? — Я только начала. Катя указала на стул. — Садись и рассказывай. Машка села, положила папку с эскизами на стол и достала блокнот: — Диспозиция такова. Я Накамура Юи. Класс 2-D. Рисую оформление для фестиваля и связана с клубом цифровых стратегий. Все Юи не замечают, и порою, это удобно. Правда, потом хочется врезать этим слепошарым чем-то тяжёлым по голове! — Как я тебя завидую, — сказал Илья. — Меня сегодня разве что половая тряпка у входа не облизала! — У тебя другая болезнь. Ты у нас экзотическое для аниме сюжетов создание. Катя хмыкнула, но быстро вернулась к делу. — Что по памяти тела? Маша снова открыла блокнот. — Юи знает некоего Мориту Соту. Подозреваю, что это наш Тёмка. Имя произносит с трудом, но произносит. А вот при имени Минамото Сэйдзи тело впадает в ступор. Я встретила его сейчас у шкафчиков. Этот козёл намекал, что старые истории лучше оставить в прошлом. Я уверена в главном – Юи боится этого перца. Причём до усрачки! Катя моментально стала жёстче. — Он тебе угрожал? — Не поверишь… максимально вежливо. Этот крендель так улыбался, что я бы с удовольствием пересчитала его идеальные зубы. Илья встал и записал на доске: Воронцова почувствовала подступающий к горлу ком и заставила себя дышать. — Мне кажется, Сота связан с каким-то старым скандалом, — сказала она. — В классе его обсуждают как виноватого, но Юи, похоже, была свидетелем косяка Соты, но промолчала. В её блокноте до фига незаконченных сообщений типа: «я видела», «прости», «если скажу сейчас». Вот, я нашла фоточку. Глядите, кто состоял в клубе цифровых стратегий. Воронцова разблокировала сотовый Юи и показала снимок. На лице Харуки мелькнуло что-то инородное. Не его эмоция. Чужая. Возможно, память тела. Катя это заметила. — Илья? — Харука… тоже их знает. Тело отреагировало... Особенно на Соту. Маша кивнула. — Значит, мы попали не просто в школьные роли, а связаны оболочками. Катя подняла палец. — Формулировки отложим на потом. Сейчас факты. — За это мы тебя любим, — сказала Маша. — Не подлизывайся. Выкладывай. Маша рассказала про свой класс, пустую парту Соты и то, что тело Юи боится возражать даже по мелочам. Илья слушал молча, а Катя записывала. Иногда задавала уточняющие вопросы так сухо, что любая другая девочка на месте Маши почувствовала бы себя на допросе. Воронцова же была рада этому. Допрос Кати означал, что Лебедева жива, функционирует и уже выстраивает систему. Дверь распахнулась, и на пороге возник Такахаси Рэн. То, что внутри него был Димка, стало ясно до его первой фразы. Спортивное тело, широкие плечи, мокрые после тренировки волосы, сумка через плечо и лицо человека, который пережил утренний бег как личное оскорбление. — Так, — сказал он на японском. — Если это не вы, я сейчас сяду и начну орать. — Двери, — сказала по-русски Катя. Димка закрыл дверь, потом указал на Илью пальцем и улыбнулся. — Я знал, что его сделают местным принцем. — Очень рад, что ты переживаешь за мою судьбу, — отозвался Орлов. — Я переживаю за жанр. Он теперь для нас в какой-то мере важен и… Корнеев замолчал на полуслове, так как заметил присутствие Машки. — Лиса? — изумлённо спросил он. Воронцова чуть наклонила голову. — Танк. Димка уселся и тут же стал жаловаться на новую жизнь. На бег, на тренера, на больное плечо, на японскую дисциплину и на то, что спортивное тело не приравнивается к завтраку нормального размера. Маша, испытывая почти что счастье, наблюдала. Вот она, её родная команда. Пусть в чужих лицах, чужих голосах и чужой школьной форме. Но, всё равно, своя. Не хватало только Артёма. Пятое место в комнате пустовало и от этого становилось тревожно. Обсудив варианты, они решили проверить единственную версию. Катя отправила сообщение: Морите Соте через клубный канал. Официальное сообщение выглядело настолько вежливо, что даже Лебедевой стало скучно, и она добавила латиницей: Severny Ping vyzyvaet Nevidimku. Pelmeni ne sdayutsya. Маша, прочитав, прикрыла лицо ладонями, испытывая испанский стыд. — Заявляю официально, мы заслуживаем более достойный пароль, — выдал своё резюме Димка. Ответ пришёл через тридцать секунд: Kto by ty ni byl, za etu frazu ya tebya nenavizhu. Gde vy, idioty? Маша улыбнулась, а в глазах защипало. Артём с ними. Отвечает в своём стиле, значит, пришёл в себя. На телефонах всех присутствующих появился чёрный экран NORTH PING.

Соединение: нестабильно. Игроки обнаружены: 5/5. Активные владельцы: не подтверждены.

Маша перечитала последнюю строку несколько раз. Владельцы? Значит, тела всё ещё принадлежат кому-то ещё? Странно… Чужие тела внезапно реально оказались чужими. Мозг с утра это подозревал, но сообщение превратило подозрения в приговор. Юи была не оболочкой, не ролью и неудачной точкой обзора на весь этот школьный дурдом. Юи оставалась человеком, чьи руки могли рисовать, чьё горло боялось имени Минамото, и чьи сообщения к Соте так и остались черновиками. Димка поинтересовался, они ли владельцы, но никто не ответил, а Катя повернулась к доске и написала: 5. Эти тела до сих пор кому-то принадлежат. Машка посмотрела на свои ладони. Вернее, на руки Юи. Тонкие пальцы со следами карандаша и небольшая царапина. Ей вдруг стало стыдно за свои мысли утром, про удобную для неё невидимость. Для прежней Воронцовой это был классный способ наблюдать. Для Юи, это была жизнь, в которой отсутствие голоса было для всех более чем удобным. — После уроков я ещё раз проверю свой шкафчик. Там остались следы от фотки, или какой-то записки, — сказала Маша. Катя подняла глаза. — Одна пойдёшь? — Коридор всегда полон народа. К тому же я уже встретила Сэйдзи. Второй раз он вряд ли начнёт наезжать. — Тогда осторожней. — Ты же меня знаешь. — Тебя? Да! А вот Юи…

***

Уроки закончились в пять вечера, и когда бо́льшая часть школьников разошлась по клубам, Машка вернулась к шкафчику Юи. Хол был практически пуст. В коридоре раздавались лишь отдельные голоса, звуки свистка и чьи-то шаги на лестнице. Маша открыла шкафчик и на этот раз внимательно проверила его внутренности. Тетради, материалы, папка с наклейками, запасная лента, мятые листы. В глубине лежал маленький конверт без подписи. Пустой. На дне — засохший лепесток или кусочек тонкой бумаги, похожий на лепесток. Ничего полезного. Она уже хотела закрыть шкафчик, когда заметила, что один из листов был засунут в щель сбоку, за внутренней стенкой. Почти незаметно. Машка осторожно вытащила его. Рисунок Юи. Пять человек в комнате клуба. Харука у окна. Рэн с бейсбольной сумкой на полу. Аяка с папкой. Сота у компьютера и на самом краю листа — рука самой Юи с карандашом, словно она срисовывала с фотографии. Под рисунком подпись: «Здесь я могла молчать, и это не было страшно». Грудь Маши/Юи болезненно сжалась. Вот оно как! Оказывается, существовало такое место, в котором молчание Юи не служило за клетку. Клуб цифровых стратегий из пяти человек. Потом, что-то случилось, и это молчание обратилось виной. Маша аккуратно сложила рисунок и спрятала в папку. Вовнутрь шкафчика вдруг влетел маленький сложенный лист и лёг на учебники. Воронцова вздрогнула и обернулась. За поворотом мелькнула спина парня в тёмной форме. Высокого. Он повернул за угол раньше, чем Машка успела разглядеть лицо, но тело Юи уже знало кто это. Пальцы похолодели, горло сжалось. Минамото? Или кто-то от него? Маша настороженно развернула записку. Бумага была обычная, вырванная из школьной тетради. Почерк аккуратный, почти что красивый. «Ты ведь снова всё помнишь?» В коридоре кто-то заржал. На улице били битой по мячику, и звуки долетели через окно резкими хлопками. Маша сложила записку, спрятав её в блокнот, и закрыла шкафчик. Руки уже не дрожали, но горло всё ещё сжималось, а злость Воронцовой уже начинала преодолевать страх Накамуры.