Осколки хрустального сердца

Запах лаванды всегда ассоциировался у Чимина с чистотой. В свои восемнадцать он пах именно так — весенним утром, невинностью и слепой верой в то, что мир не может быть абсолютно жестоким. Но мир в лице Чон Чонгука быстро доказал ему обратное. Их брак не был сказкой. Это был сухой контракт, скрепленный подписями глав двух влиятельных кланов. Чонгуку — властному альфе с запахом горького полыни и пороха — нужен был законный омега для укрепления статуса. А ещё ему нужно было куда-то изливать свою глухую, непреходящую ярость. Чимин искренне пытался быть хорошим мужем. Он встречал Чонгука с работы, робко улыбался и надеялся, что его нежность сможет растопить это ледяное сердце. Но Чонгук видел в нём лишь обузу. Очередную вещь, которую ему навязали. — Ты здесь никто, Чимин, — хладнокровно бросал Чонгук, даже не глядя на дрожащего от страха омегу. — Твоя задача — сидеть тихо и не путаться под ногами. Жестокость альфы не знала границ. Это не всегда были побои — Чонгук ломал его морально. Он запирал Чимина в тёмных комнатах, лишал еды за малейшую «провинность» и брал его тело так, словно совершал казнь, игнорируя тихий плач и мольбы о пощаде. Лавандовый запах Чимина душил Чонгука, казался ему проявлением слабости, которую он презирал. А через год в их доме появился ребёнок. Маленький мальчик, альфа. Но не Чимина. Чонгук привёл в дом своего внебрачного сына от случайной связи, сухо бросив восемнадцатилетнему мужу: — Теперь ты будешь заботиться о нём. Если с его головы упадёт хоть один волос — ты пожалеешь, что родился. Чимин не возненавидел ребёнка. Его чистое сердце не умело ненавидеть. Он полюбил малыша как родного, отдавая ему те крохи тепла, что ещё оставались в его измученной душе. Но Чонгук видел в этой заботе лишь притворство. Трагедия случилась дождливым осенним вечером. Трёхлетний Минхо сильно заболел, у него поднялся сильный жар. Напуганный Чимин пытался дозвониться до Чонгука, но тот сбрасывал звонки, проводя время в клубе. Не выдержав, Чимин сам побежал в аптеку под проливным дождём, оставив няню следить за ребёнком. Когда Чонгук вернулся домой — пьяный и раздражённый — он застал плачущего сына и няню, которая в панике заявила, что Чимин «куда-то сбежал». Внутри альфы вспыхнула слепая, звериная ярость. Ему показалось, что омега бросил его сына. Когда мокрый, продрогший Чимин переступил порог дома, сжимая в руках лекарства, Чонгук не стал слушать. Удар был такой силы, что хрупкий омега отлетел к стене, больно ударившись головой. — Ты ничтожество! — рычал Чонгук, хватая его за шиворот и швыряя на холодный мраморный пол. — Ты бросил моего сына! Чимин пытался протянуть ему ампулы, его губы дрожали: — Ч-чонгук... лекарство... Минхо... Но альфа был слеп от гнева. Он нанёс ещё несколько тяжёлых ударов, выместив на девятнадцатилетнем омеге всю свою накопленную злость, а после просто запер его в подвале, оставив истекать кровью на ледяном цементе. Чонгук протрезвел только к утру, когда личный врач, осмотрев Минхо, удивлённо сказал: — Господин Чон, лекарство, которое принесли вовремя, спасло мальчику жизнь. Ещё час — и начался бы отёк мозга. Ваш омега — молодец. Сердце Чонгука пропустило удар. Медленно, покрываясь холодным потом, он вспомнил окровавленные губы Чимина и лекарство в его тонких пальцах. Он бросился в подвал. Отперев тяжёлую дверь, альфа замер. Чимин лежал на боку, свернувшись калачиком. Его когда-то светлые волосы слиплись от крови, а лавандовый запах... он больше не пах жизнью. Это был едва уловимый, увядающий аромат сорванного цветка. — Чимин... — Чонгук упал на колени, подтягивая к себе лёгкое, словно пушинка, тело. — Чимин, очнись. Это не смешно. Слышишь? Омега с трудом приоткрыл затуманенные глаза. В них не было злости. Только бесконечная, разрывающая душу грусть и... облегчение. — Минхо... с ним всё хорошо?.. — едва слышно прошептал он. — Да, да, с ним всё в порядке, малыш, пожалуйста, держись! — Чонгук впервые в жизни плакал, его руки дрожали, пытаясь зажать рану на затылке мужа. — Я так устал... Чонгук-а... — Чимин слабо улыбнулся, и его рука, так и не коснувшись щеки альфы, бессильно упала на пол. Лавандовый запах исчез навсегда. Следующие семь лет превратили Чон Чонгука в живой труп. Он не умер физически, но его душа сгорела дотла. Осознание того, что он своими руками убил единственное чистое существо, которое искренне его любило, медленно выжигало его изнутри. Он сохранил комнату Чимина в абсолютной неприкосновенности. Каждую ночь он спал там, утыкаясь носом в подушки, которые уже давно ничем не пахли, и выл от невыносимой, удушающей боли. Никакой алкоголь, никакой работа не помогали заглушить этот крик в голове. Он страдал так, как не страдает ни один смертный. Он умолял Бога, чёрта, вселенную — вернуть ему его лаванду. Дать шанс всё исправить. Он был готов отдать свою жизнь, свою душу, всё своё состояние за один единственный взгляд этих карих, невинных глаз.