晚安， 敲门者 («Спокойной ночи, стучащий в дверь»).

- Юэсинь-гэ, - хриплым голосом прерывает уютное молчание Хуан Цзыхунфань, лежа на груди мужчины и поглаживая его руки, выводя замысловатые узоры и пуская табуны мурашек. - Ммм? Боль в груди под головой младшего все еще ноет, не желая отпускать, и вновь напоминает о том, что надо бы всё же пройти все необходимые обследования, чтобы уточнить свой диагноз. Но это будет потом. Сейчас хочется лишь максимально расслабиться в долгожданных объятиях. - Как ты узнал, что я… Я хочу сказать, что никогда раньше не думал о тебе в таком ключе, ведь ты для меня… Много кто, на самом деле, и я очень ценю это, и хотел бы, чтобы оно продолжалось дальше, что бы это ни было… между нами, - последние его слова перетекают в хриплый шепот, он начинает ерзать, но продолжает, - так… Как ты узнал? Это было настолько очевидно, что..? - Слишком много думаешь, - обрывает его мужчина, «и болтаешь… впрочем, как всегда», поглаживая спину парня, - можешь считать это очередным нашим совпадением. Я просто почувствовал и захотел того же, что и ты. И решил не плавиться в номере, а постучать в твой, - частичная правда сходит с губ сложнее, чем полная ложь, и Ван Юэсинь меняет тему, - ты хрипишь. Наверное, в следующем эпизоде тебе лучше не петь. - Ничего, - пытается выправить голос Хуан Цзыхунфань, но без особого успеха, - хотя, да, наверное… Но, скорее всего быстро пройдёт, может, даже к утру. Не так страшно. Как будто пел несколько часов кряду, а не… мда… Тишина окутывает мужчин, но, ожидаемо, не надолго. - Почему… - он прокашливается и начинает снова, - Почему ты называешь меня «Ваше Высочество»? - Ммм… А как ты хочешь, чтобы я тебя называл? Хуан Цзыхунфань? Слишком официально. Хуан-цзы? Так тебя называют все и каждый. Ларс? Я тебя умоляю, эти иностранные имена звучат до ужаса пошло и странно. Пусть уж будет «Ваше Высочество». Сегодня мне хотелось называть тебя именно так. - Только сегодня? Только здесь? – тот чуть приподнимает голову, вглядываясь в глаза старшего. Боль, что готова была утихнуть, прошивает грудь шилом, заставляя заткнуться. - Хочешь, чтобы я называл так тебя при всех? – ухмыляясь, Ван Юэсинь уходит от ответа, меняя тему, - я же актёр. Могу и при всех. Играть роли довольно весело. Я, знаешь ли, в детстве играл даже женские. - ??? – Глаза напротив расширяются в искреннем удивлении. – Значит, - парень сглатывает и продолжает, - в следующий раз сверху могу быть и я? - Губа у Вас не дура, Ваше Высочество, - смеется мужчина и кладёт его голову на место, зарываясь пальцами в вихры волос и пряча болезненный вздох. Будет ли он вообще, этот следующий раз? – Наберитесь сначала опыта, а там поглядим. В повисшем молчании всё ещё висит недосказанность, вполне устраивающая Ван Юэсиня, но, видимо, не парня на нём. - Юэсинь-гэ, я люб…мм! - Молчи, - обрывает его мужчина, зажимая говорливый рот ладонью и закрывая глаза, - ты понятия не имеешь, о чем говоришь, - морщится он, слыша возмущённое мычание, - в тебе сейчас говорят гормоны и вбитые в голову обществом клише из любовных фильмов, книг и сериалов. Чаще всего людям нравится лишь образ другого человека в своей голове. Нравятся время, проведенное вместе, воспоминания и ощущения. И это «нравится» - вовсе не любовь. Возмущенное сопение внизу говорит о том, что его не убедили. - У тебя впереди масса времени и возможностей, множество новых знакомств и… дуэтов. Бесконечные проекты и давление общества. Через год-два мы, возможно, и встретиться толком не сможем, и ты забудешь обо мне, так что вот тебе мой совет, как старшего, - он поднимает голову Хуан Цзыхунфаня за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза, - не говори никому слова о любви, не убедившись в подлинности своих чувств. Тем более после таких банальных вещей, как секс. Не отдавай свое сердце, чтобы потом не тонуть в сожалениях. Даже мне. Тем более мне. Делай это только тогда, когда будешь уверен в своей любви и станет всё равно, окажется ли твое сердце в итоге в мусорном ведре. Не повторяй моих ошибок. Мягкий поцелуй с привкусом горечи оседает на губах, и Ван Юэсинь проглатывает его, поглаживая спину младшего и вновь укладывая на свою ноющую грудь. - Спи. Я уйду, как только ты уснёшь. - Почему? Я хочу, чтобы ты остался. Я хочу… - Поверь мне, ты сам не знаешь, чего хочешь. Ты даже не знаешь, как будешь смотреть мне в глаза, когда мы увидимся в следующий раз. Не знаешь, будем ли мы вместе и как долго. Жизнь не так проста, как о ней пишут. Еле слышимый всхлип говорит о том, что влажность на груди мужчине не показалась, и он успокаивающе гладит мягкие вихры. - Гэ… - Не бойся. Я всё ещё твой гэ. Все ещё «приёмный отец». Я останусь для тебя тем, кем был, когда выйду отсюда. Стану тем, кем захочешь, столько, сколько скажешь. Спи. И, как всегда, ничего не бойся. Ван Юэсинь, как и говорил, уходит, когда пальцы младшего разжимаются на его руках, так и не оставив ни одного следа, а дыхание становится размеренным и глубоким. Он собирает свои вещи, оставляя лишь то самое кольцо, накрывает обнажённое тело одеялом, одевается и закрывает за собой дверь. Утром, проснувшись, Хуан Цзыхунфань с тоской глядит на пустующую развороченную кровать, морщась и стирая выступившие от яркого солнечного света слезы. Телефон звенит будильником, извещая о начале нового дня и напоминая об обязанностях, но взгляд прикипает к уведомлению последнего непрочитанного сообщения: «Если захочешь повторить, напиши. И я вновь постучусь в твою дверь.» Сообщение отправлено в 5.20.