ФЭНДОМ

      Жена Кэмерона после похорон устраивает поминки у себя дома, но мы впятером решили провести время по-своему и почтить его память вместе, у меня дома.       И Харли, и Райдер предложили свои дома, но у Харли живет отец Брикса, а у Райдера - Мэгги и Кейли. Блейк сейчас живет в отеле, потому что… есть причины. Думаю, он привык к этому, так как последние два с половиной года непрерывно был на съемочной площадке. Мой дом - логичное решение.       Мы все после службы морально измотаны. Не думаю, что после ее окончания мы сказали друг другу больше пары слов. Блейк лежит на полу в моей уютной гостиной, Харли и Райдер на одном диване, а мы с Мейсоном на другом.       Нас только пятеро. Партнеры Райдера и Харли разошлись по домам, потому что хотели предоставить нам все необходимое для совместной скорби.       - Я думал, наша встреча будет немного счастливее, - говорит Блейк.       Харли усмехается.       - Да уж.       По какой-то хуевой причине я нахожу это забавным. Остальные - нет.       - Ладно, у Денни явно все это время была с собой фляжка, и он ни с кем не поделился, - говорит Райдер.       Ах, они слишком хорошо меня знают. Я лезу в карман своего костюма и достаю фляжку, бросая ее Райдеру.       Взгляд Мейсона прожигает меня насквозь, и я не хочу поворачиваться, чтобы не видеть выражение его лица. Это будет либо разочарование, либо гнев, а я сейчас не могу справиться ни с тем, ни с другим.       В свою защиту…        - Подожди. - Райдер поднимает ее и пытается заглянуть в горловину. - Кажется, она полная.       - Она полная, - говорю я. - Я взял ее на всякий случай. - И пытался достать ее всего раз шесть.       Это единственный день, когда я могу быть благодарен папарацци и репортерам. Хотел бы я сказать, что воздержался от выпивки, потому что у меня хватило сил сдерживаться, но не уверен, что это так. Все это время за нами наблюдали, вот и все.       Райдер поднимает фляжку.       - Что ж, выпьем за это. - Он делает большой глоток, и я отвожу взгляд.       - Дай мне. - Теперь очередь Харли, и он закрывает ее и бросает Мейсону.       - Я не буду. - Мейсон передает ее Блейку, лежащему на полу.       - Я уже говорил, ты можешь пить в моем присутствии, - бормочу я.       - Что происходит? - Спрашивает Харли.       - Денвер не пьет, - говорит Мейсон. - Ну, он бросил.       - Она была полная, - замечаю я. Теперь остальные четверо уставились на меня. - Давайте, парни, раздуйте из этого что-нибудь посерьезнее. Это не заставит меня потянуться за бутылкой или еще за чем-нибудь.       Они продолжают недоуменно смотреть на меня.       - Боже мой, ну решил я на время побыть трезвым. Это что, большая проблема?       - Да, - говорит Харли. - Но... в хорошем смысле. Ты ходишь на собрания и все такое?       - Блядь, нет. Я не хочу, чтобы это дерьмо вылезло наружу. - Не то чтобы я алкоголик или что-то в этом роде. Мне просто очень нравится пить, хочется выпивать, и мне нравится, что после я ничего не чувствую. Ладно, звучит так, будто я алкоголик. Что ж, блядь. - По статистике, один из нас должен был стать наркоманом. Вот так.       Хотя, я все еще совсем не вижу это в таком свете. С другой стороны, мой взгляд на зависимость, вероятно, искажен. В моем представлении, наркоманы - это те, кто не может позаботиться о себе или своих детях, которых забирает государство и помещает к другим родственникам или в систему опеки.       Вполне возможно, что я высокофункциональный наркоман. Для меня было бы полезнее остановиться, пока я не стал разрушительным и беспомощным.       - У меня есть блестящая идея, - говорит Блейк. - Чем больше мы выпьем, тем меньше остается Денни.       Харли вскакивает.       - Хорошая идея. Я знаю, где он хранит запас хорошего алкоголя. Он прячет его, когда устраивает вечеринки.        Они втроем выходят из комнаты.       - И теперь они грабят мой бар, - говорю я. Я поворачиваюсь к Мейсону, пристально наблюдающему за мной.       - Ты собирался выпить?       - Я ведь этого не сделал, верно?       - Как ты себя сейчас чувствуешь?       - Отлично. Можешь пойти с ними, если хочешь. - Я машу рукой в ​​сторону остальных. - Я стал сильнее, вернувшись домой. Не буду врать, сегодня у меня были такие моменты, но я в порядке. Это прошло. Я спокоен.       Мейсон поджимает губы, как будто не до конца верит, но затем берет меня за руку.       - Я... - Он громко выдыхает. Затем отводит взгляд.       Ох, блядь. Блядь, нет. Нет, нет, нет. Он заговорит об уходе, и я вижу это по его сжатым челюстям и мягким, побежденным глазам. Он не может сделать это сейчас. Не здесь. Не со всеми остальными в соседней комнате.       - Что бы ты ни хотел сказать, можешь подождать, пока остальные не уйдут. - Я вырываю свою руку у него.       Мейсон открывает рот, чтобы что-то сказать, но замолкает, когда парни возвращаются в комнату с бокалами, полными моего лучшего виски, в руках. Ничего страшного. Им разрешается пить лучшее.       Я ни в коем случае не жмот, но мои бутылки «Макаллан» за тысячу шестьсот долларов слишком хороши, чтобы тратить их на голливудских выскочек, приходящих на мои вечеринки.       Вся эта ситуация заставляет меня задуматься о горькой правде. С тех пор, как Мейсон вернулся, я не устраивал ни одной вечеринки. Я никого не приглашал.       И никто не связывался со мной. Никто не спрашивал, куда я пропал. Никто не засыпает меня звонками.       Оглядываясь назад, понимаю, что организатор, с которым я раньше связывался, чтобы привлечь сюда людей, использовал меня точно так же, как я использовал его. Когда мне нужно было почувствовать подтверждение своего места в Голливуде, я связывался с Чарли, и через несколько часов на пороге моего дома появлялись восходящие звезды, модели и покорители Голливуда. Все дело в налаживании связей.       Только я вдруг понял, что никому не был интересен.       Чарли не выходил на связь почти два месяца, и, если подумать, мы разговаривали только тогда, когда я связывался с ним сам.       Внезапно я по-новому понимаю, через что прошел Мэйсон, сбежав домой. Единственная разница в том, что у меня нет дома, куда я мог бы сбежать. Это единственная жизнь, единственное место, единственное, что у меня есть.       - Парни, вы знали, что Кэмерон предлагал усыновить меня? - Ни с того ни с сего спрашиваю я.       - Что? - Спрашивает Харли.       - После смерти моей бабушки, когда мы проходили через все судебные разбирательства, где я должен был доказать, что могу сам о себе позаботиться, Кэмерон сказал, что если это не сработает, он усыновит меня, и в моей жизни ничего не изменится. Это должно было быть только на бумаге, но все же… он был рядом с нами. Всегда. А теперь...       - Это удручает. - Блейк осушает свой бокал.       - Сейчас мы должны быть рядом друг с другом, - говорит Харли.       Мы все смотрим на него с какого хуя недоумением, потому что он не может вспоминать о воссоединении в такое время… или может?       Харли, похоже, разозлился из-за выражения наших лиц.       - Я не говорю о воссоединении или о том, что сегодняшнее выступление было волшебным. Я имею в виду, что когда мы расстались, мы были так сосредоточены на себе, своих карьерах и на том, что мы собираемся делать как личности, что потеряли это братство. В этом не было ничьей вины, и мы все это сделали. Я не могу отделаться от мысли, что мы все сделали неправильно. Прошло два с половиной года с тех пор, как мы в последний раз находились в одной комнате. Давай больше так не делать.       Мы смотрим друг на друга, каждый из нас кивает или бормочет что-то в знак согласия, за исключением Мейсона, держащегося стойко.       - Это может быть немного сложно, - говорит Мейсон. - Если только вы, парни, не бываете в Монтане. Тогда, конечно, заходите на ужин. - Его тон и слова так решительны. Так определенны.       - Ты возвращаешься? - Спрашивает Харли. - Навестить?       Мейсон качает головой.       - Снова выступать с вами было здорово, признаю, но помимо этого… Я не вижу своего будущего в Голливуде. Я должен быть дома. Со своей семьей.       - Мы тоже твоя семья, - подчеркиваю я. По крайней мере, я так думал.       - После долгих лет игры в одно и то же, что мы будем делать? Перенапрягаться, надрывать задницы? И что потом? Работать до смерти? Умереть от сердечного приступа в пятьдесят два? Как Кэмерон всегда говорил об индустрии, что нужно ковать железо, пока горячо, что нужно ориентироваться на большинство, чтобы добиться успеха, нужно идти на компромиссы в том, чего хочешь… Он выкладывался на полную ради своих проектов, и посмотрите, к чему это привело. Я больше не хочу жить такой жизнью.       - На это раз так не будет, - говорит Харли.       - Я по опыту знаю, что если этого не делать, то альбом, который ты хочешь выпустить, провалится. Что тогда? Если Кэмерон и научил меня чему-то, так это тому, что нужно играть по правилам этой индустрии или идти нахуй. В данном случае я выбираю самосохранение.       Вот и все. Никакого воссоединения. Больше никаких «Одиннадцать». И больше никаких нас.       Я думал, что мы из тех пар, что советуются друг с другом при принятии важных решений, но, возможно, это заблуждение. Мы так и не определили, какие мы.       Смерть Кэмерона по-разному повлияла на всех нас пятерых, и, возможно, Мейсону нужна была некоторая перспектива, чтобы осознать то, о чем я думал все это время.       Держаться за что-то, потому что ты не хочешь это потерять, а не потому, что ты это любишь - это не способ построить отношения.       Между нами все кончено.       Я знал это с самого начала, но все равно с ним переспал. Терять его во второй раз не просто больно, это разбивает вдребезги и без того разбитое два с половиной года назад сердце.       

***

      Я держусь, потому что у меня нет другого выбора. И позже, когда остальные трое напились, Брикс заехал за Харли, отвезти его домой, Лирик заехал за Райдером, но Блейк попросился переночевать в одной из гостевых комнат. Это значит, что мы с Мейсоном тоже ложимся спать порознь, чтобы Блейк не узнал о нас.       В любом случае, наверное, к лучшему, потому что сегодня я не могу обсуждать все это с Мейсоном. Я слишком истощен морально, чтобы ясно мыслить, и слишком переживаю из-за Кэмерона, чтобы справиться с еще большим горем, вдобавок ко всему.       И нет никаких сомнений в том, что я буду скорбеть о Мейсоне. Та часть моего сердца, которая всегда принадлежала ему, давала мне надежду.       Ебаная надежда. Что за оптимистичная ублюдина. Я знал, что лучше в нее не верить.       Пытаться уснуть бессмысленно, потому что все, о чем я могу думать, это о конце. Конец моей карьере, если «Фэндом» рухнет. Конец «Одиннадцать», потому что мы поступаем как Тейлор Свифт и никогда, никогда, никогда не будем вместе.       Хуже всего то, что это конец той обманчивой фантазии, которой я жил с Мейсоном.       Мое тело жаждет его, и я подумываю о том, чтобы прокрасться в гостевой домик и забраться к нему в постель, чтобы притвориться, что он никуда не уходит, но умом понимаю, что это плохая идея. Сердце разрывается при этой мысли. Я не могу притворяться, когда у меня разбито сердце.       И все же, когда дверь моей спальни открывается и Мейсон проскальзывает внутрь, притворяться оказывается намного проще, чем смотреть правде в глаза. Я не готов. Еще нет.       - Денни?       Я наслаждаюсь тем, как он произносит мое имя.       - Ты не спишь?       Я испытываю искушение промолчать. Может быть, он уйдет. Потом понимаю, что он может выйти за дверь и продолжить свой путь.       - Не сплю.       - Я знаю, нам есть о чем поговорить...       - Я не хочу. Не сейчас.       - Справедливо. - Мейсон подходит ближе к кровати, но в темной комнате я вижу только его тень. Я не вижу его лица, когда он спрашивает: - Можно я посплю рядом с тобой?       - Всегда. - Нет, не всегда. Глупый рот. Нет никакого всегда, когда дело касается меня и Мейсона.       Он двигается мучительно медленно, пока раздевается и ложится в постель, и к тому времени, когда он, наконец, устраивается поудобнее, я больше не могу не прикасаться к нему.       Я медленно придвигаюсь ближе, пока не прижимаюсь к его боку, и он обнимает меня одной рукой.       На глаза наворачиваются слезы, но непонятно, из-за чего они. Из-за Кэмерона? Мейсона? Всего?       - Хочу, чтобы ты знал... - начинает Мейсон, но я не могу.       Я не могу справиться с этим.       - Не сейчас. Не делай этого сейчас, - умоляю я.       - Я думаю, нам нужно это сделать. Ты дрожишь.       - Потому что знаю, что сейчас произойдет. Ты снова уйдешь, только на этот раз ты не вернешься.       - Я не оставлю тебя.       Я отстраняюсь с остекленевшими глазами, пытаясь понять, о чем он.       - Я ухожу из Голливуда. Я ухожу от славы. Я не ухожу от тебя. Я... - Он прикусывает губу. - Я хочу попросить тебя поехать со мной, но не могу просить тебя пожертвовать своей жизнью ради меня.       Мой мозг слишком устал, чтобы понять, что он имеет в виду.       - Итак, ты не уходишь от меня, но возвращаешься в Монтану. Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой, хотя знаешь, что я не могу, потому что у меня контракт. У тебя тоже контракт, или ты забыл об этом?       - Я выпутаюсь из него. Верну деньги назад.       - Ты даже не собираешься остаться на финал?       - Я... черт. Не думаю, что смогу. Я не… Я недостаточно силен, чтобы справиться с этим. Когда я вернулся, я буквально искал место, где можно спрятаться от папарацци.       Я приподнимаюсь на локте.       - Если бы это было правдой, ты бы не вернулся в Лос-Анджелес. Ты бы сбежал в какое-нибудь другое уединенное место.       - Ладно, может, я хотел не только сбежать. Я также хотел увидеть тебя. После того, как ты появился на моем пороге, я захотел все исправить. Я пришел сюда, чтобы все наладить между нами. Но теперь...       - Теперь ты снова хочешь нас разрушить. Понятно.       - Нет, не хочу. Какие у тебя планы после окончания «Фандома»? Может, ты мог бы приехать в Монтану и...       - И что? Выращивать рождественские елки? Жить на авторские отчисления, которые со временем прекратятся? Вернуться к той нищете, когда нам придется есть только рамен - если, конечно, нам вообще удастся есть каждый день.       - Знаешь, я не настолько нищий. К тому же, есть рамен в особняке - это не конец света.       - Эта жизнь - я. - Потому я что должен быть таким.       Потому что знаю, каково это - сидеть на голодный желудок целыми днями. Я точно помню, каково это - быть нищим. Беспокоиться о том, что я растущий мальчик, и ем так много, что бабушка не может позволить себе платить за аренду, потому что тратит все на продукты. Рассуждая логически и рационально, я понимаю, что это долгий путь от того, где я сейчас, но страх перед этим заставляет меня делать все возможное, чтобы сохранить хоть какую-то карьеру.       - Знаешь, почему я хранил эту гадкую утку все эти годы?       - Потому что у тебя очень сомнительный вкус, и тебе она нравится?       - Нет. Ну, да, но главная причина в том, что она напоминает мне о том, что я вырос из ничего и поднялся в этой отрасли до такой степени, что смог позволить себе бесполезную, уродливую, годящуюся, по сути, только на роль утки-пресс-папье. Она напоминает мне, почему я делаю то, что делаю.       В глазах Мейсона, наконец-то, проступает глубокий смысл Билла.       - Ты думаешь, что тебе здесь не место, - продолжаю я. - Или, по крайней мере, сейчас не место из-за Кэмерона, но осесть в Монтане - это не для меня. Думаю, и не для тебя тоже, но не мне говорить тебе, почему ты уезжаешь. У тебя есть свои причины, и уверен, ты в них веришь, но, может, однажды ты проснешься и поймешь, что лжешь самому себе.       Мейсон на мгновение замолкает.       - Я не хочу прожить свою жизнь ради кого-то другого. Не ради лейбла. Не ради Харли. Не ради других парней из «Одиннадцать».       А вот это удар в самое сердце.       - Но ты... - Его дыхание прерывается. - Я… Я не хочу оставлять тебя.       - Ты так говоришь. Но это тебя не остановит, да?       Я важен.       Просто важен недостаточно.       - Мне нужно это сделать. Спев с вами сегодня, я понял, что с меня хватит.       Да. С меня тоже.       Я устал пытаться заставить его влюбиться в меня. Я устал думать, что у нас есть какое-то реальное будущее. Я устал говорить.       - Поцелуешь меня? - спрашиваю я.       Если это прощание, я сделаю все как следует. Собрав ту малую толику мужества и силы, что у меня осталась, я направляю их на то, чтобы поцеловать его, вместо того, чтобы на самом деле попросить его остаться.       Все эти доводы проносятся у меня в голове, и каждый из них легко отвергается. Он мог бы остаться здесь и жить со мной, но остаться в тени - маловероятно. Жизнь в Лос-Анджелесе означает, что папарацци будут преследовать нас, куда бы мы ни пошли. К тому же, дома у него есть поддержка в лице семьи.       Он мог бы остаться до финала «Фэндома», но это только усугубит нашу душевную боль. Видеть его каждый день, зная, что наше время на исходе, мне бы не понравилось.       Он должен остаться, чтобы я не тянулся за бутылкой. Да, Денни, очень здраво. Мейсон здесь совсем недавно, но я не помню, как вообще справлялся с этим «быть знаменитым» без него. Более двух лет я барахтался, пытаясь удержаться на плаву. Мейсон поддерживает меня во многих отношениях. Рядом с ним я чувствую себя увереннее. Оптимистичнее. И наблюдение за тем, как он практически с нуля вернулся к тому, чтобы снова попасть в таблоиды, хотя и было для нас занозой в заднице, дало мне надежду, что если «Фэндом» был огромной ошибкой и моя карьера потерпит крах, то поиск следующего большого дела может вернуть меня на вершину.        Маленькое зернышко обиды прорастает у меня в душе, потому что я думаю, что решение моей карьерной проблемы в том, чтобы «Одиннадцать» снова были вместе. Но я не могу просить Мейсона смириться и пожертвовать собой ради команды, когда я сам не могу заставить себя даже подумать о переезде в Монтану с Мейсоном. Мое сердце не там, а его - не здесь.       Это безнадежная ситуация, но я собираюсь попытаться ее изменить. Хотя бы временно, чтобы мы оба были в выигрыше.       Я ложусь на него сверху и засовываю язык ему в рот. Он стонет в ответ и хватает меня за задницу, заставляя двигаться на нем сверху.       Это конец, поэтому я действую медленно, желая, чтобы все длилось как можно дольше. В глубине души я верю, что, если смогу продолжать делать это вечно, он меня не бросит.       Если мои руки будут сжиматься достаточно сильно, то смогут оставить клеймо на его теле. Если я нежно поцелую, его сердце поймет, что я принадлежу ему. И если я буду любить его достаточно долго, его разум может сказать ему остаться.       Но в глубине души я знаю, он этого не сделает.       Я сажусь, обхватывая его за талию, и провожу руками по его торсу, запечатлевая в памяти каждый изгиб.       Затем я запускаю руку в свои боксеры и достаю член, медленно поглаживая его, пока мое воображение не выходит из-под контроля.       - Я хочу оставить след на твоей коже. Я хочу кончить на тебя, чтобы помнить, как ты выглядел, покрытый мной.       Мейсон никак не реагирует, и я расцениваю это как согласие. Я склоняюсь над ним, кладу свободную руку на подушку рядом с его головой, но когда наклоняюсь поцеловать, его большие ладони ложатся мне на грудь, останавливая.       - Или ты мог бы кончить в меня.       Его слова застают меня врасплох, и рука на члене замирает.       - Ты уверен?       Он кивает.       Я игнорирую голос в своей голове, говорящий, что если мы сделаем этот шаг, то это действительно будет прощанием, и с одной стороны я хочу подождать, чтобы дать ему повод вернуться ко мне, но с другой стороны не хочу упускать этот шанс. Возможно, мой единственный шанс.       Я целую его крепко, но недолго, потому что мне нужно действовать.       Я тянусь за смазкой в ящик прикроватной тумбочки, скольжу вниз по его телу и устраиваюсь между ног. Его руки дрожат, когда он цепляется пальцами за пояс своих боксеров и стягивает их вниз. Я помогаю ему снять их, прежде чем снять свои.        Затем мы оказываемся обнаженными, вместе, к чему я до сих пор привыкаю. Мой взгляд скользит по его сексуальному телу, и в отличие от других случаев, когда я беспокоился о том, что он будет стесняться своего веса, я позволяю себе смотреть по-настоящему.       Он кладет руки на колени и приподнимает их, раскрывая свою задницу. Мейсон лежит обнаженный, и ждет, когда я начну действовать, возможно, это самая горячая вещь, которую я когда-либо видел в своей жизни.       Это заставляет меня желать невозможного.       Я размышляю о том, как могли бы выглядеть отношения с Мейсоном, но они состоят из долгих месяцев между короткими визитами. Он иногда приезжает в Лос-Анджелес, чтобы повидаться со мной, потрахаться пару дней, говорит, как сильно по мне скучает, но он всегда садится в самолет и улетает домой.       Это разорвет меня на части, и я не смогу этого вынести. Даже если это всего лишь трехчасовой перелет.       Это, без сомнения, выполнимо, но, сколько времени потребуется, чтобы это стало слишком сложно? Слишком много?       Что я буду делать, когда появится это зудящее чувство неудачи, и я буду устраивать голливудские вечеринки, чтобы забыть, что отхожу на второй план? Сколько времени мне потребуется, чтобы переспать с кем-нибудь, чтобы почувствовать себя значимым?       - Я должен кое в чем признаться, - хрипло произносит Мейсон, и я возвращаюсь к настоящему.       К тому, что действительно важно. Единственное, на чем я должен сосредоточиться, это доставить удовольствие Мейсону. Я перевожу взгляд на него.       - Я, ммм... - Он отводит от меня взгляд. - Пока ты работал, я... экспериментировал.       Жар разливается по моему животу.       - Расскажи подробнее.       - Тебе не нужно беспокоиться о том, чтобы двигаться медленно. Подожди, нет, двигайся медленно, пожалуйста, но тебе не обязательно ждать, пока я привыкну к твоим пальцам.       По моему телу пробегает дрожь.       - Хочется разозлиться, потому что я мог бы помочь тебе в эксперименте, но в то же время я благодарен, потому что это значит, что все должно пройти намного легче.       И так и случается. Когда я прижимаю смазанный палец ко входу, дразня его край, пытаясь проникнуть внутрь, он расслабляется и легко принимает его.       - Черт, как туго, - бормочу я.       - Я в порядке. Раскрой меня. - Грудь Мейсона поднимается и опускается при долгих, контролируемых вдохах, но по мере того, как я погружаю палец глубже, а затем медленно двигаю им внутрь и наружу, его дыхание учащается.        Его лицо краснеет, со лба течет пот, мышцы на шее напрягаются, когда он стискивает зубы.       - Мне нужно... - стонет он.       - Я знаю, что тебе нужно. - Я наклоняюсь над ним и беру головку его члена в рот.       Его бедра приподнимаются над кроватью, и я погружаюсь в него по самые костяшки пальцев.       - Твою мать, - шепчет он.       Я посасываю его, продолжая раскрывать поэтапно. Сначала одним пальцем, затем двумя. Когда дохожу до трех, это похоже на синхронный танец, и моя свободная рука присоединяется к нему. Я поглаживаю его, трахая пальцами, и каждое легкое нажатие на простату только заставляет его молить о большем.       А задыхающийся и повторяющий снова и снова: «Еще», Мейсон вызывает у меня трепет.       Но когда я прижимаюсь ртом к его яйцам, посасывая, облизывая, дразня, его тело вздрагивает, как всегда бывает перед тем, как он кончит.       Словно по сигналу, Мейсон говорит:       - Стоп. Остановись, иначе я кончу.       Я поднимаю голову.       - И что такого?       - Я не хочу, пока ты не окажешься внутри.       Аргументов для отказа буквально нет.       - Вполне справедливо. Уверен, что готов?       - Да. Мне нужно что-то, что вернет меня с этого проклятого края.       Тяжесть расставания пытается придавить меня, пока я смазываю свой член, но я отталкиваю ее.       Неважно, через двадцать минут, двадцать часов или два дня Мейсон меня бросит, и я ничего не смогу с этим поделать.       Входя в него, я сопротивляюсь желанию за него бороться. Просить его остаться, даже если это будет заставлять его чувствовать себя виноватым. Я хочу умолять. Я хочу просить больше, чем он может мне дать.       Но это? Это я могу сделать для него. Я могу трахать его до тех пор, пока он не перестанет соображать, пока не будет едва дышать, пока в его голове не останется только одна мысль, что он никогда не сможет оставить меня.       Мне нужен кто-то, кто будет непреодолимо желать рассказывать мне, как прошел его день. Кого-то, кому нужно обниматься на диване, потому что не хватает моих прикосновений. Кого-то, кто будет рядом со мной, что бы ни случилось, кто бы ни умер, или какие бы препятствия ни встали на нашем пути.       Я уже начал думать, что этот человек - Мейсон, но это не так. Как бы сильно я этого ни хотел.        И пока я занимаюсь с ним любовью, лелею его тело и пытаюсь принять все как есть - прощальный трах - мне трудно оглянуться на сегодняшний вечер и увидеть в нем что-то большее, чем разбитое сердце.       Только когда мы оба кончаем, я позволяю себе рухнуть на него сверху и дать волю сдерживаемым слезам.       Когда все заканчивается, мы не разговариваем. Он не обращает внимания на слезы.       Все, что он делает, это вытирает одну из них большим пальцем, целует другую, а затем исчезает в ванной, чтобы привести себя в порядок.       Наверное, мне тоже следовало бы так поступить, но, как и все остальное, что происходит между нами, я возлагаю это на плечи будущего Денни.       Надеюсь, я проснусь более сильным, чем сейчас, и смогу справиться с этим, но когда просыпаюсь в пустой постели, я просто знаю.       Мейсон ушел.       Я думал, что прошлая ночь, возможно, убедила его остаться, хотя бы еще на несколько дней. Я думал, что у меня было время убедить его, что Голливуду все еще есть, что предложить ему. Как и... мне.       Вечно у меня так.       Я достаточно талантлив, чтобы сделать карьеру в Голливуде, но недостаточно феноменален, чтобы занять первое место.       Я достаточно доступен, чтобы меня могли использовать промоутеры вечеринок и начинающие профессионалы в индустрии, но недостаточно, чтобы по-настоящему дружить со мной.       Моя мама любила меня достаточно сильно, чтобы родить, но недостаточно, чтобы удержать. Я ни для кого никогда не был достаточно хорош.       Я разрываюсь между желанием бороться за Мейсона и позволить ему уйти, но два с половиной года назад я позволил нам расстаться. Он пытался бороться за меня. Он звонил и писал сообщения. Он приложил усилия, но я бросил его.       Хотя в глубине души знаю, что он ушел, я все равно проверяю дом. Его нет ни на кухне, ни в гостиных - ни в одной из них, ни в комнатах для гостей, ни у бассейна. Последнее место, куда стоит заглянуть - это гостевой дом, но я не могу заставить себя пойти туда. Потому что тогда все будет по-настоящему.       Я смотрю через бассейн на крошечную квадратную хижину и складываю руки на груди. У меня так и зудит пойти туда, но мозг подсказывает, что будет только больно.       - На что мы смотрим?       По какой-то дурацкой причине мое сердце трепещет от надежды, хотя Блейк совсем не похож на Мейсона.       Блейк подходит ко мне, выглядя немного похмельным. Он трет глаза.       - Мейсон еще не встал?        - Он ушел.       - В смысле ушел?       - Думаю, вернулся в Монтану.       Блейк хмурится.       - Уже? Он говорил об этом вчера, но я подумал, что он имел в виду когда-нибудь.       - Я тоже так думал.       - Ты уверен, что он уехал? Может, он завтракает.       - Я там не был, но его грузовика нет. Его вещи... - Из моей комнаты. Не могу этого сказать. - В смысле, все вещи, которые валялись по дому, исчезли.       - Может, он прибрался.       Я приподнимаю бровь Серьезно?       - Верно. Хорошая мысль. Хорошо, пойду, проверю. - Он пытается уйти, но я хватаю его за руку.       - Не стоит. Его там нет.       - Откуда ты знаешь?       Знаю, потому что мое сердце болит так же, как и раньше, когда я жил без него. Знаю, потому что связь, которую я всегда чувствовал к нему, разорвана. Знаю, что он ушел, потому что, если бы он был здесь, у меня все еще была бы надежда.       Мне не за что ухватиться, и я чувствую, будто тону.       Вот откуда я знаю.       - Просто знаю, - говорю я.       - Что будем делать?       Хочется отказаться от него. Хочется сказать, что мы должны позволить ему сбежать. Но я уже сделал так однажды и не допущу, чтобы это повторилось.       - Будем бороться за него.       Принять решение так просто.