и воздух пахнет озоном

свой дар регулярно попадать в неприятности макс ферстаппен приобрёл ещё в десять лет – совсем случайно схватил эту верёвку за оборванный и растрёпанный конец, чтобы та в скором времени сама начала прыгать на шею, – и уже в шестнадцать расплатился: порванной мочкой уха, шрамом на брови и извечными ссадинами на костяшках в качестве стигматов. шарль леклер же, наоборот, отказывался даже мысленно нырять в этот омут, хоть и блохастым щенком бегал за максом по пятам с того самого момента, как тот защитил его от стаи бешеных подростков, грызущих глотки всем подряд.  и поэтому ему тоже попадало иногда.  за компанию, как говорится. будь у взгляда макса вкус, то это совершенно точно был бы вкус остывающей на ноже крови. шарль всегда точно определял, когда должно запахнуть жареным: атмосфера вокруг накалялась, словно сотрясалась электрическими разрядами, а в нос с размаху бил запах озона, выжигая слизистую. в такие моменты под кожей хаотично копошились мурашки, напоминая тысячи мелких игл. если макс всегда – абсолютно всегда – рвал и метал, то шарль – сшивал и собирал.  – можешь не ёрзать? – шарль наигранно закатывает глаза. – могу. – вот и моги тогда.  ещё одна попытка обработать разбитую губу – ещё одно чертыхание и шипение со стороны ферстаппена, сливающееся с шипением перекиси при контакте с кровью. отсутствие хорошего освещения смягчает острые углы и почему-то делает их до неприличия близкими друг к другу, но шарль слишком раздражён, чтобы это отметить. – обещаю сидеть смирно, если после этого ты подуешь. – серьёзно? детский сад, макс. – подуй. леклер завершает обработку ран – и действительно дует. для макса этот легкий поток воздуха ощущается в моменте как анальгетик. их лица разделяет лишь пара миллиметров, и шарль всеми силами борется с собственным разумом, но взгляд всё равно цепляется лишь за губы напротив. обводит их по четкому контуру. буквально секунду, но этого достаточно, чтобы пропустить удар сердца. чувства вдруг начинают чесаться в мягкой глотке. слишком живо. непривычно. или, наоборот, привычно? шарль резко отстраняется, переключив внимание на складывание медикаментов обратно в обшарпанную аптечку. не потому, что стало неприятно. просто его изрешетил страх: за себя и за едва не отказавшееся функционировать сердце. руки немного потряхивает, но он старается делать вид, что всё в порядке.  правда старается. макс ничего не говорит. лишь сглатывает скопившуюся слюну и наблюдает за тем, как шарль с отличительной прилежностью собирает аптечку, словно от того, насколько ровно лежит смятый кусок ваты относительно бутылька пероксида, зависит вся его жизнь. для макса эта минута показалась игрой в русскую рулетку, где в барабане всего одна чёртова пуля. и выстрел был холостым. – помочь? – голос макса вырывает шарля из пелены. – что? – могу принести линейку, если ты хочешь добиться идеальной раскладки. шарль пару секунд смотрит максу прямо в глаза, нахмурившись. сжимает-разжимает челюсть, играя желваками. затем снова возвращает взгляд к аптечке. читает этикетку на перекиси, вырисовывает глазами завитки на вате. а ещё – чувствует, что руки всё ещё трясутся. – к чёрту! – аптечка летит со стола, а всё содержимое выпрыгивает на пол. сначала шарль думает: «опрометчиво. вату придется выбросить», но понимает, что поздно давать заднюю. – я на балкон. подышать. здесь слишком душно. балконная дверь закрывается, проглатывая шарля, в то время как макс остается сидеть в полумраке. холодный ночной воздух срабатывает будто удар в нос, резко возвращая в сознание. шарль ладонями упирается в холодный металл каркаса. думает. думает, думает, думает. вспоминает все существующие техники дыхания, пока мыском старых кроссовок гоняет бетонный осколок по полу. возможность хоть что-то чувствовать была схожа с профилактическим иглоукалыванием – или же с вгонением ржавых игл под обкусанные ногтевые пластины. шарль давно отучил себя нуждаться в ком-либо: он рано потерял семью, никогда не заводил друзей и отказывался к кому-то привязываться. до появления макса. и это его пугало. вдруг дверь на балкон вновь открывается. шарль не оборачивается. даже не поднимает головы, просто продолжая дышать. минуту. две. затем на периферии зрения замечает движение: макс встает рядом, облокачиваясь руками на балкон точно так же, как и он сам. камешек на полу перестает быть интересным. – я всё собрал. без линейки, прости уж. но вату пришлось выбросить.  голос макса звучит оглушительно громко. даже кажется, что он эхом разносится по пустынной улице, и машины сейчас загремят сигнализацией, но этого не происходит. – спасибо. макс случайно задевает локоть шарля своим, и тот замирает. даже дышать перестает, хотя все время до этого только и делал, что пытался сохранить контроль хотя бы – хотя бы! – над дыханием. он выпрямляется, сжимая перила балкона до побеления костяшек. на мгновение открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывает. «а что говорить?», думает.  – ладно, – макс прерывает молчание первым, слегка хлопая ладонью по металлу, – увидимся завтра. он разворачивается, готовый покинуть балкон, а сердце шарля превращается в отбойник. пальцы немеют, глаза бегают из стороны в сторону. «что делать? что, блять, делать?» – мозг буквально кричит, бешено раскручивая в голове шестерёнки, готовые слететь друг с друга и распилить череп изнутри.  скрип двери. порыв ветра. шарль зажмуривается на долю секунды. вдох. выдох. тело само разворачивается в сторону макса, а пальцы хватаются за рукав его ветровки. взгляды встречаются, пока вдалеке лают дворовые собаки. удар сердца. ещё удар. в глотке всё ещё чешутся невысказанные чувства. вторая рука – уже без намёка на тремор – тянется к затылку напротив. слегка надавливает, сокращая расстояние. мгновение.  и происходит… «это». шарль едва успевает понять, что губы макса мягкие. с привкусом крови из не так давно обработанной раны. немного обветренные, но это не имеет абсолютно никакого значения. поцелуй выходит коротким и резким – выстрел. и непонятно, кто из них сейчас крутил барабан револьвера. леклер отстраняется, но пальцами всё ещё держится за чужую ветровку. – извини, – шепчет он. в ответ слышит: – не извиняйся. – да ладно тебе… макс не двигается. стоит прямо, будто и не нервничает вовсе. дыхание ровное, лишь губы немного поджаты. ткань его ветровки сминается под пальцами леклера, скрипит, как бы моля о пощаде. и это вызывает лёгкую полуулыбку. – расслабься, – едва слышно говорит макс, глазами срисовывая линию челюсти шарля.  – заткнись, ферстаппен. ночная прохлада пробирает до костей – изо рта пар выходит. плечи шарля потряхивает, пока он не может выбрать: смотреть на всё подряд, отмечая царапины на стенах балкона и пепел на подоконнике, или позволить себе посмотреть на макса, чтобы снова почувствовать, как бьётся сердце.  выбирает второй вариант. и будь у взгляда макса запах, то это совершенно точно был бы запах озона. резкий, не предвещающий ничего, кроме молниеносных вспышек на ещё недавно чистом небе. макс – и есть молния. яркая, сопровождаемая чередой раскатов грома. а шарль – сейсмограф, который предчувствует всё заранее. и в этот момент шарль предчувствует только одно: ещё один поцелуй.