Show me your teeth

      Диких животных можно приучить и к дому, и к рукам, если брать их себе щенками. Вскармливать потомство, показывать новые правила жизни и пресекать попытки иного типа поведения, что возвращало бы их к дикости. Щенку следовало усвоить новые правила стаи и следовать им с полным пониманием, что вот эта новая реальность теперь навсегда. Их учат не кусать кормящую руку, играть аккуратнее и уважать нового вожака. Это всё занимает время, нервы и требует максимально концентрации. И никогда не даёт сто процентных гарантий, что дрессировка окончится успешно, ведь не все привычки леса можно вытравить из дикой волчьей души.       Так было и с Арсением. И был существенный минус: он уже не щенок. И внушить ему новую почти что идеологию будет невероятно сложно. Потому что, как оказалось, у него нет даже базового понимания эмоций. Парень просто не улавливал, что чувствует сам и что ощущают другие. И уж тем более не осознавал, зачем это всё. Единственным его стремлением была свобода, потому что она обеспечивала ему свежесть воздуха и развязанные руки. Да и хотя бы потому что долго зависел от других людей. Вот теперь только ей и грезил.       В планах же Позова было обуздать это животное. Он не верил, что можно переучить, но убеждён, что способен внушить ему нечто новое. Ну, или хотя бы достаточно накинуть песка в глаза. Ясные, пронзительные, голубые глаза, что испытующе смотрят сквозь прутья клетки и ждут.       Мальчишку перевели в изолятор временного содержания. Среди остальных маргиналов, воров, убийц, насильников, что ожидали своего приговора, он был бельмом на глазу. Слишком молодой. Честно говоря, ещё и слишком аккуратно выглядел на фоне рябых лиц уставших заключённых.       Руки свои парень берёг, как самый ценный инструмент. Так это вообще-то и было, ведь дрожать пальцы не должны ни в коем случае. Определённая температура, точность движений и отточенность их всегда были целью номер один. Наверное, это и стало определяющим фактором, почему Арсений так и не вывихнул себе суставы больших пальцев ради освобождения. Просто боялся длительного восстановления связок и суставного аппарата, за которым могли бы последовать погрешности в его тонкой работе, как сам мальчишка и считал. А этого Арсений вынести не мог. Только не это. — Начальник, сними, а? — протянул Арсений, потрясая запястьями в злополучных наручниках.       Дежурный ночью отказал ему в районе двухсот раз. Арсений довёл его до нервного тика, потому что три часа подряд испытывал его терпение и трение металла о металл в попытке сломать звенья. Попов методично, сидя на полу, пытался сломать их об металлическую ножку койки. Очевидно, не получилось. И да. Естественно, он получил полицейской дубинкой по рёбрам. И даже прекратил примерно минут на двадцать, после чего продолжил методичную работу, потому что вода камень точит, как сам же и сообщил. Кажется, ночное дежуранство теперь станет официальным проклятием, пока мальчишке не вынесут приговор.       Дима на работе, идёт проверить это самое чудо отдела, а оно и бровью не ведёт. Арсений только к двери подходит и заглядывает в глаза, задавая сразу с ходу наглый вопрос, будто не на него жаловалась уходящая смена. — Я видел, другие без них ходят, — снова прервал молчание парень, уже настойчиво постучав металлом о дверь. — И тебе доброе утро, — Дмитрий вздохнул и скользнул взглядом по чудовищу.       Не спал ночь, доставал Павла, получил дубиной и хоть бы усталость изобразил. Соврал бы. Нет, выглядит, будто выспался и вообще приличный человек, если не вглядываться в растёкшуюся по лицу и шее и запёкшуюся кровь, которую частично стёр рукавами.       Дима не спал сам, гоняя одну-единственную мысль: что делать с родителями мальчишки, которого он искал? С одной стороны было бы вполне логично подать запрос об объединении дел и связаться с Татьяной и Сергеем. С другой стороны, Позов видел, что с ним стало. Видел, во что его превратили. Нужно ли это родителям, что потеряли своё невинное дитя? Философский вопрос.       Конечно, можно сказать, что родители принимают своих детей любыми. Готовы бороться за них, отстраивать и спасать всякий раз, кем бы те ни были и что бы ни совершили. Однако какой ценой? У них, вот, ребёнок пропал четырнадцать лет назад, они искали его сами, искала полиция, искали волонтёры и ещё сам Позов несколько лет, свято убеждённый в своей правоте. Здорово, что оказался прав. Плохо, что Арсений превратился в это.       Выбирать из двух зол: Дима предпочитал не выбирать вовсе. Потому что к четырём утрам пришёл к выводу, что говорить или не говорить было в равной степени жестоко. — Да-да… наручники.? — снова заканючило чудище, поднимая запястья к лицу и улыбаясь по-волчьи.       Странная улыбка. Арсений верхнюю губу поднимал и являл свои белые острые зубы, щерясь, как пёс, что поджимает брыли и имитирует нечто человеческое за кусок еды. Ассоциация на ум приходила только такая, потому что эта дикость в джинсах на двух ногах сама по себе ничего другого из себя представить и не пыталась.       Самое смешное, ему верилось. Наверное, эффект создавала молодость в купе с ясными глазами, что, естественно, не должно быть поводом для следствия махнуть рукой и сказать «Ай, ладно, хорошенький же». Такие с удовольствием и вгрызаются в руку чуть что. — Нет.       Сказал, как отрезал, прекрасно. Потому что это чудище явно всё ещё резво собиралось искать пути выхода и линять при первой же возможности.       Арсений заломил правую бровь и склонил голову совсем по-собачьи, недоумённо глядя на «начальника», которым так упорно его звал без всякого уважения, скорее просто как кличку. — С хуя ли? — задал он философски открытый вопрос, на который Декарт не решился бы отвечать. — Арсений, ты укусил опера и дрался, пока тебя не вырубили, — вздохнул Позов, всё-таки отвечая на пытливый взгляд своим терпко-кофейным. — Почему только я?! — чистейшее возмущение и непонимание, потрясающе. — Потому что научись себя вести, щенок. — Так дела не делаются, начальник, — упор на последнем слове, саркастичный и злой, больше напоминающий яд, перекатываемый по языку и выплёвывемый затем в лицо обидчику. — Поучи ещё меня, как они делаются, — Дима закатил глаза, уже собираясь уйти, потому что Арсений умел раздражать каким-то абсолютно невероятным способом. — А если посадят ещё кого, а я обороняться не смогу?       Выстрел в спину. Дима обернулся, и теперь уже он непонимающе смотрел на мальчишку, который пальцами вцепился в решётку. — Никого тебе не подселят. А даже если и так, то поменьше выёбывайся и тебя никто не тронет. — Эй!       Вот и всё. Разговор окончен. А ведь Позов за ночь даже позволил себе даже сочувствие в сторону парня. Какая глупость. Это с возрастом такая сентиментальность? Глупости. Надо искоренять.       Отвлечься всё равно следовало, потому что в любом случае участок работает и без этого самого Арсения, что с досады пнул дверь и рыкнул себе под нос что-то оскорбительное. Да, конечно, это его дело, Дима ведёт его, но здесь, как и всегда, занятий по горло, если не по макушку, а сидеть около клетки целыми днями возможным не представлялось.       Вообще ему бы список вопросов составить для «сотрудничества» со щенком, чтобы растянуть дело и следствие, найти попутно других виноватых или выбить информацию из непричастных другими руками. Руками Арсения, что знали, умели и делали.       Дима уже понимал, как ему действовать. Найти виноватого, подсунуть Арсению по предварительной договорённости, дать ему неприметное оружие и позволить сделать то, чего не может сам. Найти ответы. Получить информацию. Записать в копилку. Списать вину на третьи лица и развести руками, будто сам не понимает, в чём дело. Это грязь, да, но как иначе выкручиваться, если сама система правосудия искажена взятками или личными интересами? Никак. Ты либо играешь по правилам лучше всех, либо лучше всех лжёшь. Дима от первой идеи уже отказался.       Участок жил своей жизнью. И сегодня на удивление был к нему снисходителен. У Димы времени до передачи дела в суд, и по сути улик достаточно, чтобы уже осудить Арсения и отправить за решётку. Поймали с поличным, возьми да и отдай мальчишку по этапам.       Рано.       Слишком рано, поэтому перед начальством пришлось сказать, что дело не будет закрыто до выяснения всех обстоятельств, чему Шеминов рад заведомо не был. — Станислав Владимирович, срок следствия должен быть больше. Мальчишка мог работать не один, к тому же, он наёмник, нужно найти заказчиков, — отрапортовал капитан начальнику следственного отдела. — Что же…       Шеминов раздражающе постукивал пальцами по столу, глядя на документы перед собой, будто его речь следователя не занимала вовсе. Может, так и было, раз он так безучастен. Кто же знает, в чужую голову не залезть, а Дима и подавно не собирался. Просто держал в голове список аргументов для согласования продления сроков. — Занимайтесь в таком случае.       Даже список не пригодился. Ну и ладно. Позов отдал честь мужчине и покинул кабинет, решив, что тогда прибережёт свои аргументы до следующих появившихся вопросов к себе и «неоднозначному» делу, как сам и настаивал. Отчасти и правда, здесь много условностей, много действующих лиц и много личного интереса. Потому что даже приказа об объединении дел Дима не приносил на подпись. Иначе придётся подключать ещё людей, ресурсы, поднимать архивы, а в данном случае это недопустимо. Его цель не спасти и не помочь. Совсем. Спасают врачи и служащие пожарных ведомств. Дима к ним не относился.       Не относился он и к тем, кто чересчур чувствителен. Да, дал себе слабину по началу, и что? С кем не бывает? Главное, что сейчас собрался и разбирал архивное дело, забытое под пылью времени. Ещё тогда он думал, что родители что-то не договаривают. Скрывают умышленно или нет, никто так и не разобрался, однако странным ему казалось до сих пор, что ребёнок просто испарился. Видимо, не зря. Ведь кто-то им занимался. Арсений не загнулся, не сторчался и не спился. Он явно владеет всеми базовыми навыками и, помимо всего, хирургическими. А для этого требуется и время, и начитанность, и насмотренность. То есть Арсению это давали, снабжали инструментом и готовили к его роли. Чтобы оправдал траты. И, кажется, тот оправдал. Следовательно, пахло большим кушем, ведь за Арсением можно найти и более крупных рыб. Стоило поговорить и подумать об этом. Арсению ведь явно интереснее свобода, чем преданность.       Эти мысли не оставляли следователя до вечера. С ними же он и решил проверить подсудимого, чтобы озвучить предположения. Даже душевные метания ушли куда-то на фон, вдаль, и не беспокоили его душу. — Арсений! Есть вопросы, — обозначил своё появление Позов, подходя к камере.       Заключённый молчал. Арсений вообще лежал на койке, свернувшись калачиком и обнимал себя, дыша слишком поверхностно. — Арсений? — Слышь, начальник… ты проебался, — хрипло ответил парень, не делая лишних движений, будто пытаясь сэкономить ресурс. — О чём ты? Арсений, прекрати этот концерт. — Сюда приводили… мудака какого-то. И хуёво проверили, он… — парень гулко сглотнул и сжался снова, шумно выдыхая. —… пырнул меня. — Арсений, прекращай, я не поведусь, — Дима вздохнул и был готов закатить глаза на чужую попытку выйти из клетки, как неоднократно проворачивали заключённые, однако Арсений поднял окровавленную ладонь.       Следователь выдохнул резче, чем ожидал сам от себя. Потому что не поверил чужим словам, его чуйке, расценил, как концерт. И, кажется, остальные в отделе не горели желанием помогать дикому зверю. — Начальник, а чё… руки трясутся? Т-тахикардия… — Арсений попытался повернуться к нему, но зашипел, снова отворачивая бледное лицо. — Тебе страшно, — Дима уже доставал ключи, решив, что бросать так ценный актив не намерен. — Мне не бывает! — огрызнулось чудовище, снова зажимая ладонью рану. — Заткнись. И без глупостей.       Дверь открылась со скрипом и мужчина зашёл в полумрак. Вот к этому щенку, что ранее кусался и рыпался, чем навлёк на себя такую судьбу: не иметь возможности обороняться. А теперь старался дышать не так глубоко и вообще двигаться поменьше.       Он бледный. Кажется меньше, чем есть, хотя куда выше самого Димы и достаточно атлетичен и плечист. Сейчас же казался просто раненой собакой, которую отпинали и бросили. Что же… будем считать, что это исключительно его вина. — Я вызову скорую, дай посмотрю, — мужчина качнул головой и отстранил руку Арсения, открывая себе вид на резаную рану.       Мда. Как только досмотр проводили? Хотя, возможно, это было специально, просто чтобы избавиться от проблем. Даже нельзя осудить: сам собирался чужими руками вершить правосудие. — Да бля, зашей сам, там не глубоко, просто… давно, — Арсений нервно улыбнулся, кусая и без того искусанные губы. — Я не умею. — Начальник… просто, бля, зашей, мне не с руки самому, — парень поднял слегка туманные глаза. — Тут два-три шва, не больше. Я же не у пластического хирурга.       Лоб блестит от пота, от напряжения. По шее стекают солёные струйки, а сам даже не скулит. Не жалуется и смотрит прямо, ожидая, что Дима справится сам. — Жди здесь, — только и командует капитан, снова прикрывая чужой рукой ранение. — А то я прямо убежать могу!       Замечание снова мимо ушей. Но в спину кидал Арсений их умело. Чётко. Почти заставлял вернуться и что-нибудь кинуть в ответ. Поддаваться нельзя. Вот поэтому дверь и хлопнула, оставляя за собой злобное шипение и проклятия под нос.       Медпункт был не для заключённых. Им пользовались только сотрудники. Однако Дима надеялся, что медсестра будет ещё и сестрой милосердия, видимо. Её же убедит вид запыхавшегося офицера, что просит о помощи без лишних вопросов? Должен. Хотя бы просто убедить в срочности, раз уж Арсению нужна помощь. И да. Он помогает, чтобы не терять ценного заключённого, а не потому что ему жаль. Не потому что это дело четырнадцатилетней давности, на которое он угробил свою нервную систему. Не потому что ему искренне жаль эту сломанную жизнь. И не потому что сейчас волновался. Просто стратегия. Не более.