Naruto:Dream Merchant

      Господин Шестой Хокаге, Хатаке Какаши, сидел в своём кабинете, погружённый в бесконечный, удушливый поток официальных бумаг. За большим дубовым столом, заваленным свитками и папками с грифаом Совершенно секретно, он казался одиноким островком усталой сосредоточенности. Его единственный видимый глаз скользил по строкам, но мысли, словно назойливые мухи, вились далеко отсюда. Они возвращались к Киджидасу — тому самому Киджидасу, который, несмотря на колючую, въевшуюся в самое сердце ненависть к тому, что с ним сделали, умудрялся сохранять искру жизни. Он был весел, он улыбался, он сумел вложить в головы и души своих учеников столько знаний и тепла, что это поражало даже видавшего виды Какаши. Но стоило этой светлой мысли промелькнуть, как её тут же затмевала другая — тёмная, липкая, вызывающая глухую, ноющую боль в груди. Какаши живо, почти до галлюцинации, представлял себе, что вытворял Куромару с беззащитными Киджидасом и Даруи. Он видел не лица, но тени на стене, слышал не слова, но отзвуки влажных, шлепающих прикосновений и сального шёпота. Его передёрнуло. Это было не просто насилие — это было извращённое, ритуальное обладание, в котором тела юношей становились алтарями для чужой похоти. От этих мыслей воздух в кабинете стал спёртым и тяжёлым, и Какаши тяжело, всем корпусом, вздохнул, словно пытаясь вытолкнуть из лёгких этот морок.       И в тот самый момент, когда тишина стала невыносимой, двери кабинета распахнулись с оглушительным грохотом, ударившись о стены. В проёме, словно вихрь, показался огромный Сокол. Его перья были взъерошены, золотистые глаза горели безумным, неукротимым огнём, а клюв разверзся в пронзительном, душераздирающем крике, который резанул по ушам. Птица, обезумев от тревоги, неслась прямо на Какаши, взмахивая мощными крыльями и круша всё на своём пути, а следом, едва поспевая и пытаясь утихомирить разбушевавшегося питомца, влетел запыхавшийся Шикамару: — Господин Шестой, простите! — прокричал он, перекрикивая клёкот. — Это Сокол Киджидаса! Как мне объяснили ученики, он стал ещё агрессивнее. Он с ума сходит от беспокойства за хозяина! Пока мы с Ино искали информацию, он набросился на нас, словно демон! Еле отбились! Какаши мгновенно всё понял. Его сердце сжалось от сочувствия к этому преданному существу, чья связь с хозяином была сильнее расстояний и здравого смысла. Не теряя ни секунды, он резко выдвинул ящик стола и достал оттуда простой, но такой значимый кожаный браслет, который ранее передал ему Чоуза — вещь, хранящая запах и дух Киджидаса. Увидев браслет, Сокол замер на лету. Его безумный крик перешёл в тихое, жалобное курлыканье. Он плавно, почти невесомо опустился на стол и начал тереться головой о браслет, ласкаться об него всем телом, издавая звуки, полные тоски и горького облегчения. Какаши, чувствуя, как дрожит от пережитого напряжения птичье тело, бережно, едва касаясь, начал гладить Сокола по голове, успокаивая его мягкими, ритмичными движениями. — Сокол будет у меня, — тихо, но весомо произнёс Хокаге. — А теперь докладывай. Как ученики под командованием Кибы?       Шикамару шумно выдохнул и устало потёр переносицу, предвкушая очередную головную боль: — Ну как мягко сказать… Тэкехиро стал жутко озлобленным. Он считает, что уроки Кибы — это скучная трата времени. Он отказывается принимать его техники, психует, хамит, а в глазах — чистая, незамутнённая ярость. Аруми… Аруми стала совсем тихой. Она почти не разговаривает, прячется за деревьями, а иногда, когда думает, что её никто не видит, просто стоит и беззвучно плачет. Она тает, Какаши-сан, тает от тоски. А Сора… он просто одичал. Тренируется один, до кровавых мозолей, а учителям откровенно угрожает, если они пытаются приблизиться к нему с советами. — Шикамару вновь тяжело вздохнул. — Да, дикая проблема, — мрачно согласился Какаши, не прекращая успокаивающе гладить притихшего Сокола. — А ведь через четыре месяца экзамен на чунина. Киджидас за короткий срок дал им то, что другие не дают за годы. Даже Аруми, тихая и скромная, стала знать сложнейшие медицинские техники. Ладно, оставим пока это. Что вы с Ино успели накопать? И тут Шикамару выложил главную новость, от которой у Какаши перехватило дыхание: — Мы нашли нестыковки. Оказывается, деревня Чёрной Стали, Курогане, не была уничтожена. Она выжила. А Куромару… его не убили и не казнили. Его просто изгнали, и он сбежал. — Что? — Какаши подался вперёд всем телом, его ленивая расслабленность исчезла без следа. — Так, выходит, все наши данные — это ложная информация, подброшенная дезинформация? — Именно так, — кивнул Шикамару. — И это ещё не всё. Его братья тоже живы, а значит, у нас, возможно, целый клубок. Я полагаю, нам нужно дождаться возвращения Наруто и Сакуры и только потом отправляться в Курогане. — Шикамару откровенно не хотелось идти, но, поймав на себе тяжёлый, полный невысказанной мольбы и стали взгляд Какаши, он всё понял без слов. — Извини, Шикамару, — голос Какаши звучал тихо, но в нём звенел металл приказа. — Времени и так в обрез. Ты, Чоджи и Шино отправитесь туда немедленно. Он снова погладил головку Сокола, пальцы мягко погрузились в теплое оперение. Птица доверчиво прикрыла глаза: — Понял, — коротко ответил Шикамару. — А с кем останутся ученики? — За ними пока присмотрит Ино, — Какаши на мгновение позволил себе тень улыбки. — Надеюсь, они не будут против её… навязчивой заботы.

***

      В это же самое время, далеко от тёмных секретов Хокаге, в тихом утолке тренировочного полигона разворачивалась своя, полная юношеского отчаяния драма. Тэкехиро, чья душа требовала действия, а получала лишь скуку, со всей дури, с яростным, гортанным выкриком метнул кунай в водную гладь пруда. Лезвие с мерзким чавканьем вошло в воду, и вокруг него начало расползаться алое, как раскрывшийся цветок, пятно от краски, которой он, видимо, был измазан. Ино только что ушла, разбираться с какими-то делами в своём клане, оставив их одних: — Чёрт! — взорвался Тэкехиро, сжимая кулаки до белых костяшек. — Я всё понимаю: учитель на задании, это наш долг — ждать и учиться. Но честно… эти учителя даже показать ничего нормально не могут! Киба только орёт, а сам в своих же техниках путается! Как можно так бездарно учить?! Его гнев клокотал, вырываясь наружу горячими, злыми словами. Аруми, стоявшая чуть поодаль, вздрогнула и прижала руки к груди, словно пытаясь унять колотящееся от страха сердце: — А я… я слышала другое, — прошептала она, и её голос дрожал, как натянутая струна. — Мне так страшно. Я слышала, что нашего учителя похитил какой-то… преступник-извращенец. — Что за бред?! — Тэкехиро резко обернулся к ней, его лицо побледнело от шока, а гнев сменился ледяным ужасом. — Нет, этого не может быть! Откуда ты это взяло?! В этот момент Сора, который всё это время лежал на траве, делая вид, что ему всё безразлично, больше не мог выносить этот груз. Он медленно поднялся, отряхнулся и, глядя в землю, глухим голосом разрубил последнюю нить их неведения: — Ребята, это правда. Я знал, но молчал. Я видел, как сегодня Сокол Киджидаса, обезумев, полетел в резиденцию Хокаге. А слухи… слухи не врут. Нашего учителя действительно похитили. И я… — его голос сорвался, — я заметил ещё тогда, в прошлый раз… Киджидас плакал. Ему было очень, очень больно. Слова Соры подействовали на Тэкехиро, как удар хлыста. Его глаза налились кровью неконтролируемой ярости: — Кретины! Это всё Хокаге! Это он сделал нашему учителю больно! Он его не уберёг! — он дёрнулся, готовый бежать к резиденции с кулаками наперевес, но Сора, предвидя это, мёртвой хваткой вцепился в его кофту. — Нет, Тэкехиро, не смей! — прошипел Сора, с силой удерживая друга. — Не поднимай панику. Они все, и Хокаге, и Шикамару, знали, что ты будешь беситься. Мы будем выглядеть, как глупые щенки, если пойдём на рожон. Нам нужно придумать другой план. Умный план. Тэкехиро остановился, тяжело дыша, словно загнанный зверь, и медленно повернул голову. Его плечи вздрагивали от гнева и бессилия: — Как? Что нам придумать? Мы всего лишь дети… И тут заговорила Аруми. Она вытерла слёзы, и в её голосе, прежде таком тихом и испуганном, зазвучала неожиданная сталь. Это была сталь прозрения и решимости, рождённая из любви к учителю: — Парни, а давайте… давайте просто тренироваться? — она подняла на них свои покрасневшие, но горящие глаза. — Будем слушать всё, о чём говорят вокруг, ловить слухи, крупицы информации. И когда мы станем достаточно сильными, когда будем готовы… мы сами спасём нашего учителя. Её слова упали в благодатную, взрыхлённую болью почву их сердец. Тэкехиро замер, переваривая услышанное. Ярость в его глазах не погасла, но теперь она была направленной, словно лезвие куная: — Отличная идея, Аруми, — медленно, с новым, тёмным спокойствием произнёс он. — Я стану сильным. Очень сильным. Мы все станем сильными. И тогда мы вырвем нашего учителя из рук этого урода. Мы вернём его. Они переглянулись, и в воздухе между ними протянулась невидимая, но прочная, как стальной трос, нить клятвы. Ребята одновременно выбросили вперёд руки и дали пять — звонкий, сухой шлепок стал печатью их молчаливого договора. Они не скажут никому ни слова, не подадут виду. Отныне у них была тайна. У них была цель. И эта цель стоила того, чтобы ради неё жить и становиться сильнее.

***

      Тем временем троица шиноби Листа — Наруто, Тэн-Тэн и Сакура — уже почти достигла границы Страны Горячих Источников. Их путь, пролегавший через густые леса и бескрайние равнины, привел их в местность, где само дыхание природы стало иным — влажным, густым, напоенным запахом прелой травы и болотных цветов. Сезон дождей только что миновал, и земля под их сандалиями мягко чавкала, пропитанная влагой до самого своего нутра. Высокие, сочные травы достигали пояса, и каждый шаг оставлял за собой мокрый, шелестящий след. В воздухе стояла томительная, почти осязаемая духота, от которой одежда липла к телу, а мысли становились вязкими и тягучими, как патока. Они знали, что где-то там, впереди, у самой границы, их ждёт Саске. Ожидание этой встречи повисло в воздухе невысказанным напряжением. Тэн-Тэн, ловкая и практичная, замыкала их небольшой отряд, её острый взгляд скользил по горизонту, но мысли были далеки от бдительности. Она видела, как напряжены плечи Наруто, как он то и дело бросает косые, полные какой-то мучительной нерешительности взгляды на Сакуру. И когда тишина стала совсем уж невыносимой, Наруто, словно решившись на что-то невероятно сложное, нарушил молчание. Его голос прозвучал хрипло, с несвойственной ему робостью: — Сакура, — начал он, и его пальцы нервно теребили завязки на плаще, — ты пойми меня правильно. Я не лезу в твою личную жизнь, честное слово. Но скажи, это правда, что ты… ну… полюбила Сарутоби Вириса? Сакура, шедшая чуть впереди, даже не обернулась. Её розовые волосы качнулись в такт шагам, а голос прозвучал ровно, но с той стальной ноткой, которая всегда появлялась, когда речь заходила о чём-то глубоко личном: — Да, Наруто, это правда. А к чему этот вопрос, если честно? Что ты хочешь услышать? — Ну… — Наруто замялся, потирая затылок с тремя характерными шрамами от когтей, которые до сих пор хранили память о давней битве: — Прости, если я спрошу что-то не то. Но как он уделяет тебе внимание? Что он тебе дарит? Нет, ты не подумай, я ничего плохого не имею в виду! Просто… мне это очень нужно знать. Сакура на мгновение замерла, и Тэн-Тэн заметила, как её плечи напряглись. В воздухе повисла густая, почти осязаемая пауза. Затем Сакура, не оборачиваясь, бросила через плечо слова, которые прозвучали, как щелчок закрывающейся двери: — Наруто, прости, но я не могу тебе этого сказать. Это слишком личное. И прежде чем кто-либо успел что-то добавить, она сорвалась с места и побежала вперёд, врезаясь в высокую траву, словно пытаясь убежать не от друзей, а от собственных мыслей. Её фигура быстро стала размытым силуэтом в дымке испарений, а шум травы заглушил звук её шагов: — Ладно, прости! — крикнул ей вслед Наруто, и в его голосе прозвучало искреннее раскаяние. Он остановился, тяжело дыша не столько от бега, сколько от неловкости. Тэн-Тэн, которая всё это время наблюдала за ним с молчаливым сочувствием, подошла ближе. Её рука мягко, по-сестрински, легла ему на плечо. Прикосновение было лёгким, но ободряющим, и она заглянула ему в глаза с той прямотой, которая всегда отличала её от других куноичи: — Наруто, я не буду тебя ругать, — тихо сказала она, решив, что его терзания как-то связаны с Хинатой. — Но в чём дело? Ты сам не свой последнее время. Можешь рассказать мне. Я умею слушать.       Наруто поднял на неё глаза, и в них, этих бездонно-голубых океанах, которые всегда сияли уверенностью и задором, сейчас плескалась растерянность. Он глубоко вдохнул, словно собираясь с духом перед прыжком в ледяную воду, и выпалил всё разом, будто боялся, что слова застрянут в горле: — Дело в том… я познакомился с одной девушкой. Она эмигрантка из деревни Камня. Её зовут Мирис. Тэн-Тэн, она такая необычная, ты даже представить себе не можешь! У неё такие красивые, глубокие карие глаза — в них можно утонуть, честное слово! А волосы… чёрные, блестящие, как шёлк, они струятся по плечам, когда она смеётся. Нет, я знаю, что такое любить! Я знаю это чувство вот тут, — он ударил себя кулаком в грудь, где бешено колотилось сердце, — но я совершенно не знаю, что ей подарить и как за ней ухаживать! Тэн-Тэн замерла. Её рука, всё ещё лежавшая на плече Наруто, дрогнула. Она была поражена до глубины души, её глаза округлились, а в груди что-то болезненно сжалось. Она не могла в это поверить. Хината — та самая Хината Хьюга, которая столько лет, молча и самоотверженно, любила этого несносного, громогласного, но такого доброго парня. Хината, которая бросалась за него в бой, жертвовала собой, своей жизнью, своим гордым клановым именем! И всё это для того, чтобы Наруто в итоге полюбил какую-то эмигрантку? Это было неправильно, несправедливо, но лицо Наруто светилось таким искренним, мальчишеским восторгом, что у Тэн-Тэн не хватило духу возразить. Она лишь тяжело вздохнула и, собрав всю свою волю в кулак, произнесла максимально нейтрально: — Ну… ты можешь пригласить её, когда мы вернёмся с миссии, в парк. Подари ей цветы — девушки это любят. Даже можешь купить какой-нибудь небольшой подарок, что-то от души. Но, Наруто… — она запнулась, подбирая слова, — а как же Хината? Имя Хинаты повисло между ними, словно невыплаканная слеза. Но реакция Наруто была подобна удару под дых — лёгкая, беззаботная, почти небрежная: — Хината? А что Хината? Она мой хороший друг. Очень хороший. Нет, она замечательная, правда! Но Мирис… Мирис лудше.       Сакура, которая уже вернулась и стояла чуть поодаль, скрытая высокой травой, услышала каждое слово этого разговора. Её сердце, закалённое в боях и исцелившее столько ран, пропустило болезненный укол. Она знала Мирис, эту эмигрантку из Камня, пересекалась с ней по делам госпиталя. Она понимала, что время неумолимо меняет людей, что чувства не поддаются приказам и логике. Но образ Хинаты — тихой, преданной, любящей до самоотречения — встал перед её мысленным взором, и Сакуре стало горько. —Наруто изменился, — пронеслось у неё в голове.— Сильно изменился. Но кто я такая, чтобы его судить? Ладно, не буду ему мешать. Это его жизнь и его выбор.       И вот, когда молчаливое напряжение грозило стать невыносимым, они вышли к условленному месту у границы. Там, словно высеченный из тьмы и пепла, их уже ждал Саске. Он стоял, скрестив руки на груди, его тёмные волосы падали на лицо, а пронзительный взгляд шарингана, казалось, прожигал пространство насквозь. На его плече величественно восседал огромный, молчаливый сокол. Птица была спокойна, её круглые, немигающие глаза смотрели на прибывших с ледяным равнодушием, а когти крепко впивались в кожаный наплечник хозяина. Саске не стал тратить время на приветствия. Его голос, низкий и отрывистый, разрезал тишину, как остро отточенный кунай: — Я предупредил главу деревни. Он выделил нам пару местных шиноби, чтобы осмотреть округу. И ещё, — его взгляд стал жёстче, — они прочёсывали эту местность ночью. Куромару и Киджидаса не видели. Но можете не бояться, Куромару у них в розыске, каждый патруль знает его лицо. Наруто, который слушал очень внимательно, вдруг напрягся. Его брови сошлись на переносице, а ноздри слегка раздулись, словно он принюхивался к чему-то, чего не могли уловить другие. Он закрыл глаза и перешёл в режим сенсора — невидимые потоки чакры заструились вокруг него, он пытался уловить ту самую, родную и знакомую сигнатуру, которая принадлежала Киджидасу. Но пространство вокруг было пустым. Пустым и глухим, как вакуум: — Хорошо, — медленно проговорил Наруто, открывая глаза, в которых блеснула тревога. — Но всё это очень странно. Я пытаюсь уловить его чакру, но… я совсем её не чувствую. Даже отголоска, даже шлейфа! Такое ощущение, что Киджидаса здесь никогда и не было. Нужно снова осмотреть округу. Тщательнее. Все трое — Саске, Сакура и Тэн-Тэн — молча кивнули. Тревога Наруто передалась им, словно электрический разряд. Не сговариваясь, они распределились цепью и двинулись вглубь влажной, дышащей испарениями травяной местности, чтобы прочесать каждый её сантиметр в поисках малейшей улики или зацепки.

***

      А тем временем в опочивальне, утопающей в пурпурном полумраке и благоухающей маслами диковинных цветов, Даруи медленно, словно выныривая из вязкого, липкого сна, открыл свои глаза. Веки, тяжёлые, будто налитые свинцом, поддались с трудом, и первое, что он ощутил — это холодок на разгорячённой, ничем не прикрытой коже. Он с тихим, горьким вздохом осознал, что вновь, в который уже раз, находится в богатой, почти королевской кровати Куромару и, как всегда, полностью обнажён. Простыни из драгоценного шёлка холодили его бёдра, а воздух, пропитанный ароматом чужой власти, казался густым и спёртым. Даруи осторожно, боясь разбудить хозяина покоев, скосил глаза в сторону. Его взору предстала картина, от которой внутри что-то болезненно сжалось: Куромару, чьё лицо во сне казалось почти безмятежным, спал спокойно, вольготно раскинувшись на ложе. Его руки, словно два белых змея, крепко, по-хозяйски обнимали стройное, расслабленное тело Киджидаса, прижимая его к своей груди, как самую дорогую игрушку. Киджидас не сопротивлялся, его дыхание было ровным и глубоким, и это пугало больше всего.       Даруи, стараясь не издавать ни звука, тихонько, словно ночной призрак, выскользнул из-под одеяла и на цыпочках покинул спальню. Его сердце колотилось где-то у горла, но решимость придавала сил. В кои-то веки ему выпал шанс осмотреть округу и, возможно, найти тот самый заветный выход. Он встал в полный рост, и тут его взгляд упал вниз, на собственное тело. От увиденного он замер, и волна жгучего, обжигающего стыда и отвращения захлестнула его. Его мужское достоинство, его плоть, стало огромным, неестественно толстым и тяжёлым, налитым какой-то чужеродной силой, а его ягодицы, прежде крепкие и поджарые, теперь были округлыми и предательски упругими, словно два спелых плода. Он брезгливо почесал кончик носа, пытаясь отогнать от себя липкое чувство омерзения: — Вот наглец! — прошипел он сквозь зубы, и в его шёпоте смешались гнев и бессилие: — Увеличил части моего тела, как какой-то безумный скульптор! Ух, до чего же это мерзко и унизительно! Стараясь не думать о том, что с ним сделали, он вышел из комнаты в тёмный, зловещий коридор. Он не знал, что Куромару вовсе не спал. Его глаза, горящие в темноте холодным, расчётливым огнём, следили за каждым движением Даруи с того самого момента, как тот приоткрыл веки. Куромару улыбнулся — медленной, предвкушающей улыбкой хищника, который знает каждый шаг своей жертвы наперёд. Он знал, как проучить этого строптивого котика, как заставить его забыть о побеге. Даруи, ведомый лишь слабой надеждой, вошёл в первую попавшуюся комнату и тут же, рефлекторно, прикрыл уши ладонями. Его буквально оглушила какофония звуков — общие, многоголосые, ничем не сдерживаемые стоны, влажные шлепки плоти о плоть и хриплые, животные крики. Эти звуки, грязные и разнузданные, были ему отвратительны до тошноты, до дрожи в коленях. Он с огромным трудом сдерживал рвотные позывы, его лицо исказила гримаса брезгливости, но он заставил себя пройти через эту комнату насквозь. Вторая комната оказалась ещё более гротескной. В огромном бассейне, наполненном какой-то густой, переливающейся чернотой смесью, похожей на ожившую нефть, резвились и купались мужчины. Десятки чернильных, блестящих рук, выросших словно из самой бездны, тёрли их тела жёсткими щётками, оставляя на коже красные полосы, мыли их, массировали, а те, обезумев от ощущений, сами льнули и лезли к этим рукам, выгибаясь и подставляя себя. Даруи, чувствуя, как к горлу подступает ком, просто крепко зажмурил глаза и, выставив руки вперёд, на ощупь пересёк это пространство. Затем начался коридор — тёмный, узкий, казавшийся бесконечно длинным. В его кромешной тьме собственные шаги звучали гулко и одиноко, а каждый новый вдох давался с трудом. Даруи уже начал думать, что этот коридор никогда не закончится, что он попал в ловушку замкнутого пространства, как вдруг его сердце пропустило удар. В непроглядной черноте на долю секунды, словно маяк, вспыхнул далёкий свет. Он пошёл на него, сам не веря в свою удачу, и вошёл в комнату.       То, что он там увидел, заставило его замереть на месте с широко раскрытыми глазами и приоткрытым ртом. Перед ним парил в воздухе огромный чёрный шар, испускающий холодное, потустороннее сияние, а внутри него, словно в чреве галактики, пульсировали и переливались миллиарды крошечных, светящихся точек — миллиарды таких же шаров. — Это… что это такое? — выдохнул Даруи, голос его сорвался на шёпот, полный священного ужаса. — Это то, что осталось от людей, — раздался позади него вкрадчивый, обволакивающий голос. Даруи резко повернул голову и был сражён наповал этой картиной: Куромару стоял, окружённый двумя обнажёнными мужчинами, которые ластились к нему, словно преданные псы. Он смотрел на Даруи с той самой улыбкой, в которой торжество мешалось с безумием: — Что? Так это… это были люди? — прошептал Даруи, не в силах оторвать взгляда от жуткого шара. — Да, мой милый, мой сладкий братишка, — Куромару сделал шаг вперёд, и его голос стал тихим, почти интимным, полным застарелой, кровоточащей боли. — Много лет назад меня жестоко изнасиловали. И одним из тех, кто это сделал, был мой собственный старший брат. Моя душа была растоптана, моё тело — поругано. И тогда мой отец, единственный, кто меня любил, рассказал мне о древней, запретной технике Слияния. Это когда двое идеальных мужчин сливаются в одно огромное, всемогущее божество, способное пробудить похоть в каждом мужчине этого мира, сделать их всех рабами единого желания. Я начал ритуал, но мои братья, лицемерные трусы, изгнали меня из деревни, объявив безумцем, а моего отца сожгли заживо на костре! Я потратил долгие, бесконечно долгие годы, чтобы найти двух идеальных мужчин для Слияния. И вот… ты всё понял. — Нет! — выкрикнул Даруи, отступая на шаг. В его глазах горел гнев и ужас: — Я не стану частью твоего безумного плана! Я не стану похотливой игрушкой в твоих руках! Эй, Райкаге, он найдёт нас! Он вытащит нас отсюда и вправит тебе мозги! Ты не должен был слушать своего сумасшедшего отца! — Ах, Эй… — Куромару растянул губы в холодной, презрительной усмешке, которая обнажила его зубы. — А скажи мне, Даруи, Эй хоть раз по-настоящему помог тебе? Ты всегда был его правой рукой, да? Его верной, послушной служанкой, которая бежала по первому зову! Ты никогда не сопротивлялся, хотя Эй не сделал для тебя ровным счётом ничего! Ты был для него просто удобным инструментом. А Киджидас… — его голос стал тише, но жёстче, — его даже захватывать не нужно было. Коноха ненавидит его, презирает, боится. Сейчас он полностью без контроля, он покорен мне, потому что только здесь, только в моих объятиях, он чувствует себя нужным. — Я найду способ выйти отсюда, и тогда… — начал Даруи, но внезапно его слова оборвались, захлебнувшись в его собственном горле. Он резко, всем телом, почувствовал что-то внизу.       Его глаза округлились от шока и ужаса. Из огромного чёрного шара, из самой его сердцевины, прямо к нему потянулась длинная, блестящая, липкая рука, сотканная из чистой тьмы. Она коснулась его самого сокровенного места, обвила его разгорячённую плоть влажным, холодным прикосновением, и по телу Даруи, против его воли, прокатилась мощная волна острейшего, пронзительного удовольствия. Из его горла вырвался громкий, сдавленный стон, полный стыда и наслаждения одновременно. В этот самый миг Куромару, словно только и ждавший этого момента, одним движением преодолел расстояние между ними. Его сильные руки сомкнулись на теле Даруи стальным кольцом, и он накрыл его губы властным, глубоким, подчиняющим поцелуем. В голове у Даруи всё померкло, мир схлопнулся до размеров одной точки, а перед глазами разлилась бесконечная, серая темнота. Куромару, не разрывая поцелуя, улыбнулся прямо в его губы. Затем отстранился и с неожиданной нежностью, почти по-отечески, погладил его по голове, запуская пальцы в растрёпанные волосы: — Ребята, — произнёс он ледяным, не терпящим возражений тоном, обращаясь к своим помощникам, которые тут же возникли из теней, — немедленно включите барьер. Чакра Даруи, этот мощный, бесконтрольный всплеск, могла вырваться наружу. Я не хочу, чтобы нас нашли раньше времени. Мужчины, повинуясь, молча поклонились и растворились во тьме, спеша выполнить приказ. А Куромару, не говоря больше ни слова, легко, словно пушинку, подхватил обессиленное, обмякшее тело Даруи на руки и, прижимая его к своей груди, медленно понёс обратно в спальню. В свой алтарь, где их ждал спящий Киджидас.

***

      Наруто, ведомый неистовым, почти звериным желанием найти хоть малейшую зацепку, осматривал каждый дюйм влажной, подрагивающей от испарений земли. Его сандалии утопали в мягком, податливом мху, а руки без устали раздвигали высокие, остро пахнущие болотные травы. Он прочёсывал местность, словно гончая, взявшая след, заглядывая под каждый валун, ощупывая стволы корявых деревьев и вслушиваясь в малейший шорох. Но мир вокруг хранил гробовое молчание, и эта тишина давила на уши, заставляя сердце биться чаще от бессильной злобы. И вот, в момент наивысшего напряжения, когда его сознание было полностью поглощено поиском, реальность вокруг него пошатнулась и растворилась. Он резко оказался в том самом потаённом, залитом тусклым золотистым светом пространстве, что находилось глубоко внутри него — в чертогах души, где, свернувшись кольцами, покоился Девятихвостый Демон-Лис, Курама. Гигантский зверь приоткрыл один свой глаз, сверкающий, как расплавленный рубин, и его низкий, рокочущий голос, наполненный вековой мудростью и с трудом скрываемым беспокойством, эхом разнёсся под сводами этого внутреннего мира: — Наруто, слушай меня внимательно. Там, на востоке, я почувствовал чакру Даруи. Она была невероятно слабой, почти призрачной, едва уловимой, как дуновение ветерка перед грозой. Но я, Курама, чутко ощутил её, не спутал ни с чьей другой. Это точно был он. — Спасибо, Курама! — воскликнул Наруто, и в его глазах, этих бездонных океанах лазури, вспыхнул огонёк надежды. Но уже через мгновение его брови сошлись на переносице, а на лицо набежала тень тягостных раздумий: — Но скажи мне, как ты думаешь… зачем этому преступнику мужчины? Зачем ему понадобились именно Киджидас и Даруи?       Великий Лис тяжело вздохнул, и этот вздох, полный древней, как само время, печали, заставил стены пространства пойти мелкой рябью: — Я не уверен до конца, Наруто, — медленно, взвешивая каждое слово, проговорил он, — но, кажется, я начинаю догадываться, чего он добивается. Много столетий назад, когда люди ещё помнили страх перед истинной тьмой, существовала одна очень древняя, очень тёмная и строжайше запретная техника. Она называется Слияние. Это не просто союз двух тел, это нечто гораздо более страшное и великое. Когда двое мужчин, идеально подходящих друг другу по типу чакры, по физическим параметрам, по самой сути своей души, проходят через определённый, полный боли и экстаза ритуал, они перестают существовать как личности. Они сливаются в одно единое, колоссальное, могущественное существо, подобное богу. Оно становится невероятно высоким, чудовищно сильным, и, что самое ужасное, оно начинает излучать ауру, способную подавлять волю всех, кто окажется рядом, пробуждая в них лишь первобытную, неконтролируемую похоть. А теперь посуди сам, Наруто: Даруи — это не просто сильный шиноби, это будущий Райкаге, воин, который выдержал два сокрушительных артефакта самого Мудреца Шести Путей и остался стоять! Его чакра — это ярость бури. А Киджидас… он не просто красив той красотой, что привлекает взгляды. Он невероятно силён духом, в нём течёт сила, которую он сам до конца не осознаёт. Вместе… вместе они — идеальные компоненты для этого чудовищного алхимического брака. Слова Курамы обрушились на Наруто, словно ледяной водопад. Он моргнул, и его сознание, выброшенное из внутреннего мира, резко вернулось обратно в бренное тело, стоящее посреди болотистой равнины. Он был в шоке, его кулаки непроизвольно сжались с такой силой, что костяшки побелели, а на лице застыло выражение стальной, непоколебимой решимости. Не теряя ни секунды, он сложил печать тени, и вокруг него с хлопками возникли десятки его точных копий: — Быстро! — скомандовал он им, и его голос прозвучал, как щелчок хлыста. — Бегите к Сакуре, Саске и Тэн-Тэн! Скажите им, чтобы немедленно выдвигались в сторону востока! Я иду туда прямо сейчас! Клоны, как один, кивнули и, оттолкнувшись от земли, растворились в воздухе, стремительными тенями понесясь в разные стороны.       В то же самое время Сакура, грациозно балансируя на толстой ветке векового дерева, осматривала округу, отведённую ей для поисков. Её изумрудные глаза скользили по ландшафту, но мысли её были далеко-далеко отсюда. В сотый раз она прокручивала в голове их последний разговор с Сарутоби Вирисом, вспоминая тепло его рук и глубину его тёмных глаз. Лёгкий румянец тронул её щёки, и она не сразу заметила, как прямо перед ней из воздуха материализовался клон Наруто. Она вздрогнула от неожиданности, но, увидев его серьёзное, напряжённое лицо, мгновенно подобралась: — Сакура, не волнуйся! — быстро заговорил клон, выставив руки в успокаивающем жесте: — Я здесь только для того, чтобы сказать: Курама почувствовал чакру Даруи на востоке! Это очень важно! Мы с Наруто уже идём туда! Сакура молча, по-военному чётко кивнула, и в её глазах загорелся тот самый опасный, решительный огонь, который не раз спасал их в бою. Клон, передав сообщение, с тихим пуф испарился в воздухе.       И вот, спустя некоторое, казавшееся бесконечностью время, все четверо — запыхавшийся Наруто, сосредоточенный Саске, собранная Сакура и бдительная Тэн-Тэн — собрались на условленном месте. Это был самый восточный край, где влажные травы заканчивались, уступая место голым скалам, а прямо перед ними раскинулось бескрайнее, седое и безучастное море. Волны с мерным, убаюкивающим шумом разбивались о камни. Их взорам предстала абсолютная, звенящая пустота. Не было ни следа, ни запаха, ни малейшего колебания чакры. Наруто, не веря своим глазам и ощущениям, вновь закрыл глаза и провалился в пространство Курамы. Там, в этом золотистом подземелье души, он стоял, сжимая кулаки, а его голос дрожал от гнева и разочарования: — Курама! Здесь ничего нет! Вообще ничего! Только море и камни! Гигантский лис, чья шерсть встала дыбом от напряжения, был ошеломлён не меньше. Его ноздри раздувались, а в глазах горело пламя досады: — Я сам в шоке, Наруто! Клянусь своей силой, я чувствовал, что чакра была тут! Именно тут, в этой самой точке! Она была слабой, но такой отчётливой! Кто-то или что-то поставило барьер невероятной силы, который обманул даже мои чувства! Наруто очнулся, и его лицо было мрачнее грозовой тучи. Тэн-Тэн, не теряя времени даром, метнула в пустоту над морем несколько своих острейших сюрикенов и кунаев. Серебристая сталь со свистом рассекла воздух и, не встретив никакого сопротивления, упала в воду, подняв фонтанчики брызг: — Тут ничего нет! — констатировала она с горечью в голосе: — Даже моё оружие пролетело насквозь, не задев ни барьера, ни иллюзии. Просто воздух. Саске, чьё лицо было непроницаемо, словно маска, активировал свой Риннеган. Филигранный, потусторонний узор проявился в его левом глазу, и он устремил свой взгляд в саму ткань реальности, пытаясь увидеть то, что скрыто от обычных глаз. Пространство вокруг пошло рябью, подёрнулось фиолетовой дымкой, но через мгновение всё стихло. Саске выдохнул, и его голос прозвучал сухо и жёстко: — Нет. Тут ничего нет. Ни пространственного разлома, ни барьера. Абсолютно ничего — Он перевёл взгляд на Наруто, который стоял с опущенными плечами, и спросил прямо: — Что будем делать? Мы в тупике. Сакура, видя, как боль искажает лицо её друга и бывшей любви, мягко, но уверенно подошла к нему. Её тёплая, нежная ладонь легла на его напряжённое плечо. Прикосновение было лёгким, но наполненным той целительной силой, которой не могла похвастаться ни одна медицинская техника — силой сострадания. Она чуть сжала пальцы и заглянула ему в глаза: — Пойдёмте обратно, — тихо, но твёрдо сказала она. — Главарь поселения обещал нас приютить и угостить. Нам нужно отдохнуть и перегруппироваться. Пойдём, Наруто. Не грусти так, слышишь? Мы найдём их. Мы обязательно их найдём, чего бы нам это ни стоило. С тяжёлым, как свинец, сердцем, разбитыми надеждами и горьким осадком на душе, вся четвёрка развернулась и направилась обратно. Их силуэты постепенно таяли в сгущающихся сумерках, удаляясь от безмолвного моря. И как только последний из шиноби исчез из поля зрения, там, где только что царила пустота, произошло нечто невообразимое. Густая, блестящая, как жидкий обсидиан, чёрная смола начала проступать прямо из воздуха. Она закружилась в бешеном, безмолвном вихре, и из этого водоворота тьмы, словно всплывая из глубин преисподней, проявился роскошный, величественный дворец. Он стоял на огромной, монолитной платформе, чёрный и зловещий, шпилями устремляясь в небо. А под водой, прямо под платформой, на морском дне, сиял яркий, пульсирующий, словно живое сердце, символ — вишневый цветок, знак Сакуры.       На широкой площади этого призрачного дворца, в одиночестве, развалившись на троне, сидел Куромару. Его лицо было искажено гримасой безумного, самодовольного торжества, и он разразился громовым, лающим смехом, который эхом раскатился над безлюдным морем: — Да! — выкрикивал он, захлёбываясь от восторга. — Моя чакра, сила, доставшаяся мне от слияния с этими жалкими душами, оказалась мощнее, чем жалкие потуги Саске и Наруто! Они, величайшие шиноби современности, рыскали у меня под носом и ничего не увидели! Они никогда, слышите, никогда не найдут нас! От переполнявших его чувств он с силой, до звона, хлопнул себя ладонью по бедру, и этот звук был подобен финальному аккорду в симфонии безумия. Отсмеявшись и утерев выступившие от удовольствия слёзы, он развернулся и, не оглядываясь, направился внутрь дворца — туда, где его ждали любимые его пленники, его будущие божества. А за его спиной, повинуясь неслышному приказу, исполинский дворец вновь пошёл рябью и растаял в воздухе, оставив после себя лишь солёные брызги и мрачную, непроглядную пустоту.