Naruto:Dream Merchant

      Следующее утро выдалось вовсе не спокойным и не тихим, каким оно обычно бывает в час, когда первые лучи солнца только-только начинают золотить крыши и каменные лица великих Хокаге на скале. В кабинете Шестого стояла тяжёлая, почти осязаемая тишина, пронизанная невидимыми нитями напряжения, что натянулись до предела и готовы были вот-вот лопнуть. Какаши Хатаке сидел за своим рабочим столом, и никогда ещё этот стол не казался ему таким массивным и давящим, словно могильная плита. Взгляд его был задумчив и устремлён куда-то в пустоту, поверх гор бумаг, которых он сегодня так и не коснулся. Перед ним стоял Чоуза Акимичи, огромный и несокрушимый, но сейчас его массивные плечи были опущены под грузом невысказанной боли, а обычно громкий, раскатистый голос звучал глухо и тревожно. Он только что сообщил то, чего Какаши боялся больше всего: — Он точно пропал? Вы осмотрели всё? — спросил Хокаге, и его собственный голос показался ему чужим, осипшим. Было невыносимо тяжело выталкивать из себя эти слова, каждое из которых падало в тишину свинцовым шаром: — Да, господин Шестой, — ответил Чоуза, и его глаза, в которых плескалось отчаяние огромного и доброго человека, на мгновение затуманились. — Вчера, поздно ночью, я сам пошёл его проведать. Я хотел поговорить с ним по душам, по-мужски. Я даже пригласил многих из нашего клана и из Харуно, хотел устроить ему запоздалый сюрприз на день рождения… попытаться всё исправить. Но когда я подошёл к его дому, в окнах было темно, словно там никогда и не жили. А потом из форточки вылетел его сокол — его питомец, верный друг. Он налетел на меня, клекотал и бил крыльями прямо по лицу, он был в ярости, в настоящем отчаянии! Он чуть не выклевал мне глаза от злости за своего хозяина. Киджидаса не было дома вообще, Какаши. Вообще.       В углу кабинета раздался тихий, сдавленный всхлип, похожий на звон надтреснутого хрусталя. Ино Яманака стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и по её щекам, оставляя блестящие дорожки на безупречной коже, текли слёзы. Она больше не выглядела как уверенный в себе, сильный лидер клана. Сейчас это была просто молодая женщина, раздавленная грузом собственной вины и скорби. Её плечи дрожали: — Это наша вина, — прошептала она, и её голос сорвался на крик, полный муки. — Это целиком и полностью моя вина! Я могла бы утихомирить свой народ, я знала, что они плетут интриги и лгут! Но после смерти отца… после того, как не стало Иноичи… я считала себя недостойной его наследия. Я думала, что я слабая, что не имею права перечить старейшинам. А мой клан, эти подлые, лживые люди, всё это время плохо относились к Киджидасу, и я закрывала на это глаза! Я могла бы остановить это, просто приказать, и он был бы сейчас здесь! — Ино закрыла лицо руками, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. — Не вини только себя, Ино, — Какаши тяжело вздохнул, и в этом вздохе была целая вечность усталости. Он подошёл к ней и положил руку ей на плечо, пытаясь передать хоть немного тепла: — Мы все, главы кланов, виноваты в равной степени. Мы испортили его день рождения, мы разбили ему сердце, и теперь его ученики потеряли своего учителя. Мы опоздали. Какаши вернулся к окну и упёрся лбом в прохладное стекло. За последние часы он послал на поиски десятки, нет, сотни шиноби, обладающих способностями сенсорики. Даже Наруто Узумаки, чья способность чувствовать негативные эмоции и чакру не знала себе равных, пытался засечь знакомую, тёплую сигнатуру чакры Киджидаса. Но всё было тщетно. Где-то там, за пределами деревни, царила лишь холодная, давящая пустота, словно парень растворился в воздухе.       Громкий стук распахнувшейся двери разорвал тягостную тишину. В кабинет стремительно вошли Шикамару, чьё лицо было сосредоточенным и мрачным, Тэн Тэн с решительно сжатыми губами, взвинченный Киба, от которого за версту разило звериным напряжением, и сам Наруто Узумаки. Его глаза пылали такой неукротимой, яростной синевой, что, казалось, могли прожечь сталь. Судя по их лицам, у них были новости: — Господин Шестой, — начал Шикамару, и голос его звучал холодно и чётко, как у стратега, анализирующего поле боя. — У нас две новости, и обе — паршивые. Во-первых, патрульный, дежуривший вчера в обед, дал показания. Он видел Киджидаса. Тот сидел на скамейке, укрытый плащом, и с ним был мужчина. Патрульный опознал в нём известного по ориентировкам преступника и извращенца, который уже несколько лет мелькает в чёрных списках — Куромару. Патрульный утверждает, что Киджидас выглядел подавленным и больным, а этот подонок кормил его с ложки, словно беспомощного ребёнка. А позже, уже глубокой ночью, тот же патрульный видел, как Куромару, словно тряпичную куклу, уносил Киджидаса на руках. Шикамару на мгновение замолчал и протянул Какаши смятый лист бумаги: — А вот это — вторая часть. Наш шпион из клана Яманака, работающий в том баре, рассказал, что Киджидас пришёл туда в тяжелейшей депрессии и горе. Он дико, до беспамятства, напился и громко, на весь зал, выкрикивал оскорбления в адрес Яманака. Он был на грани истерики. Наш человек, рискуя быть раскрытым, успел сделать набросок.       Какаши взял рисунок. С листка на него смотрели два лица. Измученное, осунувшееся, но всё ещё узнаваемое лицо Киджидаса, и рядом с ним — жуткое, красивое и хищное лицо Куромару, с этим его мягким, обещающим улыбкой и глазами, в которых не было ничего человеческого. У Какаши всё внутри сжалось в ледяной ком: — А вторая новость от меня! — внезапно взорвался криком Наруто, заставив всех вздрогнуть. Он сжал кулаки с такой силой, что костяшки побелели и захрустели. Он был в бешенстве, в той самой холодной, священной ярости, которая охватывала его, когда страдали его друзья: — Саске! Он всю ночь патрулировал границы. Он видел, как этот ублюдок Куромару, перекинув бесчувственное тело Киджидаса через плечо, направился на северо-запад. В сторону Страны Железа! Наруто сжал кулаки ещё крепче, так что ногти впились в ладони. Этот преступник, этот Извращенец, как прочитал в его деле Наруто, обладал теми же пороками, что и Джирайя, его любимый Наставник-отшельник, но у того были доброта и благородство, а у этого — лишь грязная, тёмная сторона похоти. И хуже всего было то, что он похитил человека из клана его лучшего друга Чоджи. Это было не просто преступление. Это было мерзко и гадко до тошноты.       Внезапно тишину прорезал резкий, требовательный зуммер. На столе Какаши замигал экран связи с другими Каге. Все замерли. Какаши нажал на кнопку, и воздух в кабинете заискрился, явив голографические силуэты лидеров Великих Стран. Самым взвинченным и разъярённым среди них был Эй, Четвёртый Райкаге, чьи мышцы, казалось, вот-вот порвут его плащ: — Какаши! — прогремел его голос, наполняя кабинет вибрацией. — У меня нет времени на церемонии. Мне нужно вам кое-что сообщить, и я на пределе! Вчера вечером, прямо из-под моего носа, похитили мою правую руку, моего преемника — Даруи!       Гробовая тишина упала на кабинет. Наруто побледнел и покачнулся. Даруи? Тот самый невозмутимый, сильнейший мечник, владеющий Штормовым Стилем и Чёрной Молнией? Тот, кто всегда был рядом с Райкаге, как несокрушимая тень? В это было невозможно поверить: — Даруи? Похитили? — только и смог выдохнуть Какаши, поражённо моргая. — Да! Прямо из моих рук! — Эй сжал кулак и с грохотом обрушил его на подлокотник. — Я лично увидел, как этот выродок, называющий себя Куромару, держал Даруи на руках, словно пьяную девку. Я бросился за ним, но он кинул под ноги дымовую шашку, а когда дым рассеялся — ни его, ни Даруи. Киллер Би пытался найти его по чакре, прочесал всё вокруг — ничего! Пустота! Я… — его громоподобный голос внезапно дрогнул, и по мужественному, суровому лицу Райкаге скатилась одинокая, злая слеза. — Я не смог уберечь его. — У нас тоже пропал человек, — глухо ответил Какаши, чувствуя, как печаль разъедает его изнутри. — Киджидас из клана Акимичи. Он был в глубокой депрессии и в горе от того, что его несправедливо опозорили. Вчера, в свой девятнадцатый день рождения, он пошёл в бар и напился до бесчувствия. У него отняли всё — честь, учеников, право на миссии. И этим воспользовался Куромару. Подобрал его, слабого и пьяного, унёс на руках, словно свою добычу. Мы тоже не смогли уберечь его, Эй. — Киджидас, тот самый худой блондин из Акимичи? — тихо спросила Мэй Тэруми, Мизукаге, и в её зелёных глазах блеснула искренняя печаль. Какаши молча кивнул. — Я помню его по прошлому саммиту. Он был таким дружелюбным, с таким весёлым, лучистым взглядом… Он мне даже понравился, в нём была чистая, добрая душа. — Райкаге! — Наруто вырвался вперёд, и Тэн Тэн с Сакурой едва успели схватить его за плечи, удерживая на месте.— Я обещаю вам! Я клянусь вам, что мы спасём Даруи! Я лично отправлюсь на эту миссию! Эй посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом и вытер слезу: — Спасибо, Наруто. Я буду вечно благодарен. Есть ли хоть какая-то зацепка? — Благодаря Саске, — взял слово Какаши, — мы знаем, что Куромару направился в Страну Железа. И, судя по всему, он унёс Киджидаса именно туда. — Значит, это по моей части, — раздался спокойный, покрытый пылью времени, старческий голос Ооноки, Третьего Цучикаге.— Страна Железа находится рядом с границей. Я немедленно прикажу начать расследование и свяжусь с Мифунэ. Он старый вояка, он поможет нам. Если эти ублюдки прячутся в снегах, мы выкурим их оттуда. — Хорошо, — кивнул Какаши. — Мы тоже немедленно выдвигаемся и будем предельно осторожны. Связь окончена. Голограммы погасли, оставив после себя лишь гулкое эхо в сердцах присутствующих: — Какаши, — решительно заговорила Ино, вытерев слёзы и собрав волю в кулак. Её голос больше не дрожал, он звенел от решимости. — Нам нужно немедленно усилить охрану деревни. Я с Чоузай усилю охрану наших кланов, чтобы выставить тройной заслон вокруг квартала Акимичи. А сама лично займусь своим кланом. Я больше не позволю ни одной лжи сорваться с их губ. — А я пойду в архивы, — кивнул Шикамару, уже разворачивая в уме сложнейшие схемы. — Попытаюсь найти хоть крупицу информации об этой таинственной Деревне, Скрытой в Чёрной Стали, Курогане. Если это место существует, где-то должны быть записи. Там мы получим ответы. — Я с тобой, Шикамару, — Ино подошла к нему и умоляюще посмотрела в глаза. — Я должна исправить свою ошибку. Я должна сделать хоть что-то, чтобы спасти его. — Наруто, Сакура и Тэн Тэн, — Какаши обвёл их стальным взглядом. — Вы отправляетесь в Страну Железа вместе с Саске. Немедленно. Вас встретит Мифунэ и окажет любую поддержку, я его предупрежу. Все трое кивнули, не задавая лишних вопросов, понимая, что промедление может стоить жизни их товарищам.       Тем временем в Конохе было и другое утро, полное своих, тихих и нежных переживаний. На балконе одного из домов, увитом плющом, стоял молодой мужчина с красивыми, длинными каштановыми волосами, которые мягко перебирал прохладный утренний ветер, и с пронзительными, глубокими красными глазами, в которых, словно в тлеющих углях, пряталась мудрость целого клана. Он любовался небом, но взгляд его был направлен скорее внутрь себя. Все вокруг всегда говорили о его происхождении, ведь он был гордым потомком великого клана Сарутоби, чья кровь не переставала кипеть в жилах поколений. Его предок был другом и соратником легендарного Саске Сарутоби, и этот груз истории ощущался в каждом его жесте. Его звали Вирис. И сейчас его мысли были далеки от политики и миссий. Мимолётно, словно вспышка тёплого света, он вспомнил Сакуру. Их первая встреча была совсем не романтичной. Тогда, много лет назад на задании, он попался в ловушку, и ядовитая змея вонзила клыки в его шею. Он лежал на холодной земле, на издыхании, тяжело и хрипло дыша, чувствуя, как жизнь по капле уходит из тела. И вдруг, словно ангел из света, появилась она. Он различал лишь её розовый, смазанный силуэт, но её ладони, лёгшие на рану, излучали такое тепло, такую чистую, исцеляющую силу, что он запомнил это прикосновение на всю жизнь.       Второй раз они столкнулись в ресторане. Он чуть не подавился, увидев её за соседним столиком, такую живую и настоящую. Она заметила его смущение, помогла ему, и они встретились взглядами. Её зелёные глаза, в которых плескалась лёгкая грусть, смотрели на него с любопытством. Она сказала тогда, что решила разойтись с Саске, и что ей стало даже легче дышать. А он, растерявшись, ляпнул: Вирис Сарутоби!— словно школьник на перекличке. Так они и познакомились по-настоящему.       Сегодня Вирис держал в руках зелёный лист, упавший с плюща, и смотрел на утреннюю суету внизу, когда на балкон неслышно вышла Сакура: — Вирис, привет, — тихо сказала она, и в её голосе была вина. — Прости, пожалуйста. Мне, к сожалению, надо срочно уйти. Меня отправляют на миссию по поиску пропавшего человека. Это очень важно.       Она грустно почесала затылок, и он видел, как тяжело ей даётся это расставание. Но он лишь мягко улыбнулся, подошёл к ней и заключил в самые нежные, тёплые объятия, зарываясь лицом в её розовые волосы: — Я нисколько не расстроен, — прошептал он. — Я буду ждать тебя каждую минуту, каждую секунду. И когда ты вернёшься, я буду здесь. Он нежно, трепетно поцеловал её. Сакура замерла, принимая этот знак любви, и счастливая слеза скатилась по её щеке. Она вытерла её, улыбнулась и побежала вниз, где её уже ждали, а Вирис остался стоять, держа в руках лист и её тепло.       А в это же время, совсем на другом конце деревни, у тихой, мирно журчащей речки, сидела девушка, чьи мысли были такими же глубокими и тёмными, как вода у камней. Её звали Мирис, и она была эмигранткой из Деревни Скрытого Камня. Её знакомство с Наруто произошло случайно, но навсегда врезалось в память. Она тогда сидела в Ичираку Рамен, голодная и потерянная, не зная ни местности, ни людей. Наруто, с его вечной улыбкой и кипой мисок с раменом, просто подсел к ней и спросил, всё ли в порядке. Она, растерявшись, рассказала ему о своей беде, а потом заметила девушек, что с презрением смотрели на неё, и Зинату, что пряталась в тени. Ей стало так стыдно и горько. Но Наруто, этот удивительный, солнечный парень, просто махнул рукой на её смущение и сказал, что поможет. Так они и подружились. Сейчас Мирис сидела на берегу, опустив босые ноги в прохладную воду, и смотрела, как ветер рисует узоры на водной глади. Она не хотела мешать Наруто и Хинате, понимая, что у него своя, взрослая жизнь. Но всё равно в груди теплилась благодарность. Внезапно кусты за её спиной затрещали, и на берег, тяжело дыша, вылетел сам Наруто Узумаки. Его взгляд был полон решимости и какой-то скрытой тревоги: — Привет, Мирис! — выпалил он. — Слушай, я пришёл сказать… Я срочно отправляюсь в Страну Железа. Там важная спасательная миссия! — О! — глаза Мирис расширились. — В Страну Железа? Как раз туда, где живёт мой дядя! Он самурай на службе у самого Мифунэ. Держи, это его фотография, покажешь её, и он тебе обязательно поможет! Она протянула ему маленькую, помятую карточку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Наруто почувствовал, как от её кожи исходит спокойная, земная сил: — Круто! Спасибо тебе огромное! Теперь мы точно найдём Киджидаса и… ой! — Наруто прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнего. — Проболтался. Никому не говори, ладно? Мне пора! Он ураганом унёсся прочь, оставив Мирис в полном оцепенении. Киджидас. Тот самый парень из Акамичи, наставник трёх неразлучных, добрейших учеников, которые всегда так тепло о нём отзывались. Весёлый, улыбчивый, добрый парнишка, что всегда удивлял окружающих своей незлобивостью, несмотря на свой статус худого изгоя. Его похитили? Сердце Мирис сжалось от ледяного ужаса. Если его ученики узнают, их горе будет безутешным. Поэтому Мирис просто продолжала сидеть, сжимая в руках травинку и глядя на бегущую воду, которая безучастно уносила куда-то вдаль упавшие листья, словно людские тревоги и печали.

***

      Пробуждение Киджидаса было мучительным и долгим, словно он выныривал из глубочайшей, чёрной, илистой бездны на поверхность, где его ждал вовсе не спасительный воздух, а лишь новая, непонятная реальность. Сначала всё вокруг подёрнулось мутной, белесой пеленой, словно он смотрел на мир сквозь грязное, запотевшее стекло. Его тело, казалось, было налито расплавленным свинцом, а голова раскалывалась от невыносимой, пульсирующей боли, которая билась в висках тяжёлыми молотами. К горлу подкатила такая тошнота, что его согнуло пополам на жёстком, холодном полу, и он закашлялся, чувствуя горький, мерзкий вкус желчи и перегара на языке. Это было почти невозможно перетерпеть. Затем, сквозь белую муть, проступило нечто — два ярких, жёлтых, немигающих глаза, висящих в темноте, словно два фонаря над трясиной. И вместе с ними пришло ощущение прикосновения: чьи-то грубые, мозолистые, но осторожные пальцы легли ему на лоб, заправили прядь волос за ухо, и этот жест был полон какой-то собственнической, пугающей ласки. Киджидас с усилием моргнул раз, другой, третий, прогоняя липкую дымку с глаз. Белая пелена распалась на куски, и вместо неё перед его взором предстала массивная, грубо сколоченная красная дверь, обитая полосами потемневшего от времени металла. Он перевёл взгляд выше, в потолок — в бог, как он про себя подумал, — и увидел каменный свод, с которого свисали нити древней паутины, колышущейся от неощутимого сквозняка. Наконец, повернув голову, он упёрся взглядом в тёмнокожего мужчину. Тот стоял рядом на коленях, почти голый — лишь на его бёдрах держалась длинная, свободная белая тряпка, обёрнутая словно набедренная повязка. От его мощного, мускулистого торса веяло силой, но в серых, как грозовое небо, глазах плескалось напряжение. Мужчина облегчённо выдохнул, увидев, что Киджидас пришёл в себя, и протянул ему руку: — Очнулся! — произнёс он, и его низкий, хрипловатый голос прозвучал в этой каменной клетке эхом. — По телу твоему я не могу точно понять, но судя по конституции… ты, наверное, из клана Акамичи, верно?       Он помог Киджидасу сесть, поддерживая его под локоть, и это прикосновение было тёплым и крепким, полным немой поддержки. Киджидас ухватился за эту руку, словно утопающий за соломинку, и с огромным трудом принял сидячее положение. Голова кружилась так, что стены плыли, а желудок снова сжался в болезненном спазме. Он обеими руками вцепился в свои виски, пытаясь унять эту круговерть, и с трудом вытолкнул из пересохшего горла вопрос: — Ты кто такой? И… где мы, во имя Мудреца? — Ты, наверное, слышал обо мне, — спокойно ответил мужчина, не убирая руки с его плеча, словно боялся, что Киджидас снова упадёт. — Я Даруи. Правая рука Четвёртого Райкаге, Эя, и, как некоторые говорят, его будущий преемник. А находимся мы с тобой, брат по несчастью, в логове преступника, известного как Извращенец — Куромару. Даруи тяжело, с надрывом вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости и злости на самого себя, что Киджидас невольно поёжился.        Имя Куромару резануло по его сознанию осколком стекла, и в тот же миг все воспоминания вчерашнего дня и ужасной ночи нахлынули на него ледяной, сокрушительной волной. Он вспомнил всё: решение напиться до беспамятства, тёмный, прокуренный зал бара, бессвязные, злые выкрики в адрес клана Яманака, а затем — шатающуюся прогулку до ступеней, падение в пустоту и тот мягкий, такой родной смешок:

Мой милый друг… тебя ждёт новый дом.

И сильные, горячие руки, подхватывающие его, словно драгоценную, но сломанную игрушку. От осознания всего этого Киджидаса замутило с новой силой, теперь уже не от похмелья, а от липкого, животного ужаса: — Ты осматривал территорию? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Да, я проснулся раньше тебя на пару часов, — кивнул Даруи, и его взгляд стал жёстким, оценивающим. — Обошёл всё, что смог, пока не наткнулся на стражу. Это место, по моим прикидкам, где-то неподалёку от границ Страны Облака, но я могу и ошибаться, вокруг слишком сильный маскировочный барьер. А ещё я видел, чем занимаются здесь некоторые мужчины… — он запнулся, на смуглых щеках проступил тёмный румянец стыда и отвращения. — Ну, ты понимаешь, о чём я. Стыдно даже описывать. И в довершение всего, меня нашёл сам Куромару. Я, признаться, удивился до чёртиков, что он не взял меня под свой контроль, не надел какие-нибудь ментальные цепи, а просто попросил приглядеть за тобой. Словно мы здесь… гости. — А чакру мы можем использовать? — с проблеском надежды спросил Киджидас, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь пробудить знакомое, тёплое течение внутри. Даруи горько усмехнулся и покачал головой: — Нет. Чакра тут блокируется наглухо. Я пытался. Даже не пытайся. Как только начинаешь концентрировать малейший объём чакры, из стен и пола вырываются чёрные, маслянистые щупальца. Они обвивают тебя, сдавливают, и вместе с их прикосновением накатывает такая дикая, всепоглощающая слабость, что ты валишься с ног и не можешь пошевелить даже пальцем. Это ловушка идеальная.       И только выслушав это, Киджидас внезапно осознал собственную наготу. Он опустил взгляд на своё тело и резко, с громким вздохом ужаса, отдёрнулся назад, вжимаясь спиной в холодную каменную стену. Его бледная, почти прозрачная кожа была полностью открыта, и лишь на бёдрах небрежно держалось тонкое, оранжевое, словно осенний лист, полотенце, которое, казалось, могло соскользнуть от одного неловкого движения. Его худоба, предмет вечных насмешек, сейчас была выставлена напоказ, незащищённая и уязвимая, и от этого по всему его телу разлился жгучий, панический стыд. Даруи, увидев его реакцию, лишь мягко, по-отечески усмехнулся, но его глаза оставались серьёзными: — Уже поздно стесняться, парень. Мы оба в одной лодке, и одежда здесь, похоже, не в почёте. Ты лучше расскажи, как тебя зовут, из какого ты клана, и как тебя угораздило попасть в это змеиное гнездо? И Киджидас, заикаясь и срываясь на шёпот, выложил ему всё. Всю свою горькую, нелепую историю. Он рассказал, что он Киджидас из клана Акамичи, из тех самых худых, ныне составляющих тридцать процентов некогда презираемого меньшинства. Рассказал, как из-за подлых интриг клана Яманака он лишился команды своих любимых учеников — Тэкехиро, Аруми и Соры, — и как на шесть долгих, пустых месяцев был отстранён от любых миссий. Как ослепляющая, жгучая обида и несправедливость толкнули его на безумный шаг — разрушить семь домов на границе кварталов. Как он швырнул в лицо Шестому Хокаге свои сбережения и доспехи, отрекаясь от всего, что у него было. А потом — пустота. Куромару, который нашёл его на улице, позаботился, накормил, подарил надежду. А дальше — клуб, забвение, и вот теперь он здесь. К концу своего сбивчивого рассказа Киджидас заплакал. Не громко, не истерично, а тихо, как побитый ребёнок, роняя горячие, солёные слёзы на свою голую грудь.       Даруи, не говоря ни слова, придвинулся ближе и положил свою широкую, тёплую ладонь на его макушку, медленно, успокаивающе поглаживая спутанные, светлые волосы. Это прикосновение было неловким, но искренним, полным мужского, немногословного сочувствия: — Прости, что заставил тебя говорить о больном, — тихо произнёс он. — Ну, а меня подвела самоуверенность. Я тоже не верил, что этот Куромару может быть такой тварью. Пошёл лично поговорить с ним, дурак, один, без прикрытия. А он использовал против меня какой-то хитрой дряни порошок, я даже не успел задержать дыхание. А потом… поцеловал меня в губы. Насильно, мерзко, с этим его влажным, холодным ртом. И следующее, что я помню — я уже просыпаюсь здесь, в этой камере. — Так, значит, Куромару — это и есть тот самый преступник-извращенец? — Киджидас поднял на него заплаканные, расширенные от страха глаза. — Да, — Даруи сжал зубы, и его челюсти заиграли желваками. — За его голову назначена колоссальная награда, даже за достоверную информацию о нём платят состояния. А я, идиот, клюнул на его сладкие речи. Не надо было быть таким… — он осёкся, потому что тяжёлая, красная дверь с душераздирающим, металлическим скрежетом начала открываться. Даруи мгновенно переменился, вскочил и, словно дикий зверь, заслонил собой всё ещё слабого Киджидаса. В проёме, словно воплощение порока, стоял Куромару. Он облизнулся медленным, чувственным движением, от которого у Киджидаса по спине побежали ледяные мурашки: — Наивным? — промурлыкал он, бесшумно ступая босыми ногами по каменному полу. Его жёлтые глаза горели в полумраке — Закончи, Даруи. Ты хотел сказать: Не надо было быть таким наивным? О, Даруи, я ведь подарил тебе то, чего ты втайне так сильно желал! Я дал тебе новую семью, я назвал тебя братом. Неужели ты не считаешь меня своим братом? Куромару дотронулся до своих губ кончиками пальцев, и Даруи вздрогнул, словно от удара, потому что это был тот самый жест, которым он вспоминал тот гнусный поцелуй: — Нет, конечно, нет! — выкрикнул Даруи, его тело напряглось, готовое к бою, даже без чакры. — Ты обманул меня, ты использовал моё доверие! Райкаге найдёт тебя, он перевернёт все земли вверх дном и прикончит тебя собственными руками! — Он расправил плечи, стараясь целиком закрыть собой хрупкую фигуру Киджидаса. Куромару издал низкий, булькающий смешок: — Ха! Какой же ты всё-таки преданный пёс. Я абсолютно уверен, что твой драгоценный Райкаге не спасёт тебя. Потому что для него ты — всего лишь пешка, полезный инструмент, красивая правая рука, не более. Он врал тебе, Даруи. Он даже не попытался поддержать тебя, когда ты в одиночку хоронил боль о своих погибших родителях. А я это знаю. Я всё про тебя знаю. И знаешь что? — он внезапно оказался прямо перед Даруи, не сделав, казалось, ни шага, просто возникнув из тени. Его ладонь поднялась и почти невесомо легла на мускулистую грудь Даруи, проводя по ней линию вниз. Даруи задрожал всем своим сильным, большим телом, и это была дрожь не только гнева, но и ужаса, пробирающего до костей: — Ты невероятно красив, когда пытаешься кого-то защищать. В этот момент Киджидас, чьё сердце колотилось где-то в горле, пересилил свой парализующий страх: — А что насчёт твоей деревни? — его голос сорвался, но он заставил себя говорить. — Ты говорил, что ты из Курогане, из Чёрной Стали, что там все твои братья мертвы? Куромару медленно перевёл взгляд на Киджидаса, и тот почувствовал, как его душа сжимается в комок под этим взглядом: — Ах, моя маленькая ложь во спасение. Деревня, Скрытая в Чёрной Стали? Она жива. И братья мои живы. — В его голосе прорезалась холодная, режущая сталь. — Они просто выгнали меня. Изгнали, как паршивую собаку, из-за моего неподобающего характера, из-за моей извращённой идеологии и неприемлемых ритуалов. Но это неважно! Теперь-то у меня есть вы. И вы станете лучшими братьями в моём новом доме. И главными героями моего маленького… эксперимента.       Он произнёс это, и в ту же секунду его рука, словно змея, метнулась к Киджидасу. Он схватил парня за затылок, сжав волосы в кулак, заставляя его запрокинуть голову и обнажить беззащитное, бледное горло. Другой рукой он вытащил откуда-то небольшой, пузырящийся сосуд с густой, иссиня-чёрной жидкостью. Киджидас задёргался, попытался вырваться, но хватка была стальной. Куромару наклонил сосуд, и тягучее, холодное, словно ожившее масло, потекло на голую грудь Киджидаса. Это было омерзительное прикосновение. Масло не просто лилось — оно словно прилипало к коже, впитывалось в поры, обжигая не огнём, а ледяным, потусторонним холодом, который сковывал каждую мышцу, парализуя волю. Даруи, поняв, что сейчас произойдёт то же самое и с ним, рванулся в сторону в отчаянной попытке спастись. Но Куромару, играючи, поймал его за запястье и мощным рывком швырнул обратно, опрокинув спиной на жёсткую, застеленную лишь грубой тканью кровать: — А ты куда собрался, Даруи? — прошипел он, нависая над ним— Самый красивый мужчина во всём Облаке, будущий Райкаге, сбегаешь от своего брата? — Он снова поднял сосуд и, не сводя горящих глаз с лица Даруи, щедро вылил густое, чёрное масло на его широкую грудь, на живот, на ту самую белую повязку. Даруи закричал, но крик застрял у него в горле, превратившись в сдавленный хрип. И в этот миг мир для них обоих изменился. Перед глазами Киджидаса и Даруи упала сплошная, чёрная пелена, похожая на жидкое стекло. Они видели эту комнату, видели друг друга и улыбающегося, торжествующего Куромару, но их собственные тела больше им не принадлежали. Они застыли, словно послушные марионетки, не в силах даже моргнуть по своей воле, и лишь где-то в самой глубине их сознания билась в истерике прежняя, свободная личность: — Отлично, — выдохнул Куромару, и его голос прозвучал гулко, словно сквозь толщу воды. Он облизал пересохшие губы и повернулся к Даруи: — А теперь, мой дорогой Даруи, я хочу, чтобы ты сам, с желанием и страстью, поцеловал меня. Сейчас. И Даруи, чьи глаза всё ещё кричали от ужаса, почувствовал, как его тело, словно управляемое чужой, умелой рукой, поднимается с кровати и подходит к Куромару. Его рука, не подчиняясь его приказам, поднялась, взяла Куромару за затылок, запустив пальцы в его иссиня-чёрные волосы, и он начал страстно, неистово целовать эти холодные, словно у трупа, губы, сминая их с искусственной, запрограммированной жадностью В то же самое время Киджидас, чей разум разрывался от немого крика, против своей воли опустился на колени и начал подобострастно лизать руку Куромару, которую тот протянул к его лицу, — длинными, медленными движениями, как преданный пёс, вылизывающий руку хозяина. Куромару вздрогнул от наслаждения, прикрыв свои жёлтые глаза: — Да… мои любимые, мои послушные братья. Вы слушаетесь меня. И в унисон, два голоса — низкий, хрипловатый Даруи, и более высокий, дрожащий Киджидаса, — безропотно ответили, лишённые воли и сопротивления: — Да, брат!

***

      Четвёртый Райкаге, Эй, стоял у огромного, от пола до потолка, панорамного окна в своём кабинете, выходящем на самые высокие пики Страны Молнии. Обычно этот вид, где белоснежные облака проплывали прямо под ногами, а горные вершины, укутанные снежными шапками, сверкали в лучах солнца, наполнял его душу спокойствием и несокрушимой уверенностью в собственном могуществе. Но не сегодня. Сегодня в его груди царила чёрная, вязкая пустота, которая сдавливала лёгкие и мешала дышать. На сердце лежала такая свинцовая, неподъёмная тяжесть, что, казалось, даже стальные мышцы его тела с трудом выдерживали этот невидимый груз. Он смотрел на проплывающие облака, но видел перед собой вовсе не их, а образы из прошлого. Перед его внутренним взором, словно наяву, всплыло лицо его покойного отца — Третьего Райкаге, человека, чья воля и мощь были легендарны. Как же давно это было. Эй до мельчайших подробностей, до дрожи в кончиках пальцев, вспомнил тот самый день, когда отец впервые привёл в их дом маленького, настороженного мальчишку с тёмной кожей и огромными, не по-детски серьёзными серыми глазами. Даруи. Ему тогда едва исполнилось двенадцать, он был худым, угловатым, но в его взгляде уже тогда горел тот самый огонь — смесь врождённого таланта и дикого, необузданного желания стать сильнее. Эй вспомнил, как отец тяжело опустил свою исполинскую ладонь на плечо этого мальчика и сказал:

Эй, это Даруи. Отныне он твой брат и твой помощник. Защищай его

А потом он вспомнил их первый, ритуальный удар кулаками. Это было не просто приветствие, это был обет. Даруи тогда совсем не боялся, его маленький, но уже твёрдый кулак со всего маху врезался в огромный кулак Эя. И в тот самый миг, от этого простого прикосновения костяшек к костяшкам, между ними пробежала искра. Искра, которая навсегда связала их узами крепче стали. Эй принял его тогда, как брата. Как сына. А годы спустя, когда он сам стал Четвёртым Райкаге, он вспомнил, как в тронном зале, полном людей и советников, он взял руку уже взрослого, возмужавшего Даруи в свои ладони и, глядя ему прямо в глаза, торжественно провозгласил его своей Правой Рукой. Он до сих пор чувствовал это прикосновение — тёплую, сухую, мозолистую от бесконечных тренировок ладонь Даруи, которую он сжал тогда в своих руках. Это было признание в абсолютном доверии. Он отдавал ему не просто титул, а свою жизнь.       И от этого воспоминания сейчас было больнее всего. Эта боль была не физической, не той, что можно залечить мазью или перевязать бинтом. Это была тупая, ноющая, саднящая боль где-то глубоко внутри, там, где, как он думал, уже нечему болеть. Он, Четвёртый Райкаге, сильнейший воин в мире, чьи кулаки могли пробить любую броню, а тело выдержать удар любой силы, не смог спасти самого близкого человека. Единственного человека, который связывал его невидимой нитью с покойным отцом. Даруи был не просто подчинённым или другом. Он был живым воспоминанием об отце, его последним, самым ценным даром для Эя и для Киллера Би. Он был их семьёй. Эй тяжело, с надрывным хрипом, вздохнул. Весь воздух в комнате, казалось, сгустился и стал ядовитым. Гнев, который он пытался сдерживать тяжёлыми цепями своей воли, внезапно прорвался наружу раскалённой лавой. С диким, звериным рыком он развернулся и со всей своей колоссальной, нечеловеческой силой обрушил удар кулака на каменную стену кабинета. Грохот был такой, словно ударила молния. По прочнейшему граниту побежали, разветвляясь, словно молнии, глубокие, безобразные трещины, и на пол посыпалась мелкая каменная крошка и пыль. Но эта физическая боль в разбитых костяшках ни на мгновение не заглушила ту, что терзала его изнутри. Он уже отправил на поиски все возможные силы. Сотни, если не тысячи, лучших шиноби-сенсоров Облака прочёсывали каждую пядь земли, каждую пещеру, каждую тень в радиусе сотен миль. В минуту отчаяния он связался с Киллером Би и послал его — своего родного брата — в далёкую Страну Железа, снабдив приказом искать, не спать, не есть, пока не найдёт хоть какую-то зацепку. Только бы найти его Правую Руку. Только бы вернуть Даруи домой. И в этот момент его сознание, словно в кошмаре, выбросило ещё одно, самое страшное воспоминание. День, когда он потерял отца. Он снова, словно наяву, оказался в том доме, когда запыхавшийся шиноби Облака ворвался к нему с криком. Его слова, которые он проорал, заикаясь от страха, навсегда выжглись в памяти Эя калёным железом:

Господин! Третий Райкаге… он… его убили! Десять тысяч шиноби! Он пожертвовал собой, чтобы дать время уйти двум товарищам!

      Тогда мир для Эя рухнул. Ему было невыносимо, нечеловечески больно. Он, обезумев от горя, кричал в истерике на тех двух выживших шиноби, обвиняя их в смерти отца, его огромное тело сотрясалось от рыданий. А потом были похороны. Серое, безжизненное небо, которое плакало ледяным дождём, чёрные одежды, скорбные лица и то непередаваемое чувство абсолютного, космического одиночества. Он тогда сидел на балконе резиденции Райкаге, глядя в пустоту, и думал, что его жизнь кончена. И именно тогда, словно безмолвная тень, появился Даруи. Он не говорил громких слов, не пытался утешать. Он просто подошёл, сел рядом, так близко, что их плечи соприкоснулись, и молчал. От него исходило тепло, и это молчаливое присутствие рядом сделало то, чего не могли сделать никакие слова. Оно вернуло Эя к жизни. От этого нахлынувшего воспоминания Эй тяжело, прерывисто вздохнул и обессиленно рухнул на свой широкий, кожаный диван, уронив голову на руки. И именно в этот момент двери его кабинета с тихим, уважительным скрипом открылись: — Би? — поднял он голову, и его голос был полон усталости и гнева. — Ты что тут делаешь? Разве я не приказал тебе прочёсывать Страну Железа? — Я пришёл, брат, и вижу, как мой старший брат снова, как в детстве, прячет свой гнев, чтобы скрыть свою боль, — произнёс Киллер Би, не обращая внимания на его тон. Его низкий голос звучал непривычно серьёзно, лишённый своих обычных рэп-речитативов. Он прошёл через весь кабинет и тяжело сел на диван рядом с Эем, так же, как когда-то, много лет назад. Их плечи снова соприкоснулись: — Да не волнуйся ты так, братишка. Даруи — самый сильный и хладнокровный человек из всех, кого мы знаем. Он взрослый, чёрт возьми. И он справится. Он выстоит. — Би, ты не понимаешь! — Эй резко вскинулся, и в его глазах впервые блеснул не гнев, а самый настоящий, животный страх. — Этот преступник… этот Извращенец… он владеет какой-то дьявольской техникой нефти! Он может контролировать человека, полностью подчинять его волю! Он уже мог сделать Даруи своей позорной, послушной игрушкой, превратить его в безвольную марионетку! Я… я не смогу этого вынести! — Я знаю, — Би положил свою тяжёлую руку на плечо брата и сжал его так крепко, что тот почувствовал его силу даже сквозь доспехи. — Мы найдём его. Я лично, своими глазами, осмотрю каждый тёмный угол этого мира. Но не грызи себя изнутри, Эй. Даруи бы не хотел видеть тебя таким сломленным. И я знаю то, что ты никогда не говоришь вслух, — Би заглянул прямо в глаза брата. — Я знаю, что для тебя он не просто Правая Рука. Ты любишь его, как родного сына. Эй замер. А потом его губы дрогнули, и он, впервые за этот ужасный день, сдался: — Да, — прошептал он, и одинокая, скупая мужская слеза скатилась по его покрытой шрамами щеке. — Я помню, как отец рассказал мне… что Даруи, когда ему было всего одиннадцать, в одночасье потерял и родителей, и дом. У него не осталось никого и ничего. И мой отец, наш отец, год как уже приютил его, обогрел. И когда он привёл его ко мне, я посмотрел в эти глаза, полные боли, но не сломленные… и я принял его. Не как ученика. Как сына. — Найдём, Эй, — Киллер Би сжал его плечо ещё раз, и его голос зазвучал, словно набат. — Слышишь? Мы обязательно найдём его. И вернём домой.       И в тот самый момент Киллер Би почувствовал это. Глубоко внутри его сознания, в том сакральном, тёмном месте, где обитала душа восьмихвостого, что-то шевельнулось. Огромный, древний зверь, Гьюки, тоже волновался. Его мощная, давящая аура, обычно спокойная и умиротворённая, была сейчас полна невысказанной тревоги. Би мысленно перенёсся в тот их недавний, тихий разговор, состоявшийся на границе сна и яви: —Гьюки, это правда? Ты действительно считаешь, что нам нужно это сделать?— тогда спросил он гигантского быка-осьминога. —Да, Би, — пророкотал Гьюки, его голос был подобен далёким раскатам грома. — Когда мы спасём Даруи и разберёмся с этим врагом, я хочу, чтобы ты предложил ему это. Я хочу запечатать частицу себя, крохотный фрагмент моей чакры, в его теле. —Но Гьюки, Даруи может это не понравиться, понимаешь? Это же огромная ответственность, чужая воля…, — возразил тогда Би. —Я знаю, что он может отказаться, — спокойно ответил Гьюки. — Но подумай, Би. Он владел на 4 мировой войне Сокровищами Мудреца Шести Путей — двумя из них. А для их постоянного, полноценного использования требуется колоссальный, почти нечеловеческий объём чакры. У него не всегда будет время ждать тебя или просить помощи. А с моей частицей он станет сильнее, он будет защищён. И, кроме того, — Гьюки сделал паузу, — если однажды на тебя нападёт слишком мощный враг, и тебе потребуется помощь, кто, как не Даруи, придёт за тобой? Эта частица станет нашей связью, нашим знаком доверия. Он приглядит за тобой. —Понимаю… — задумчиво протянул Би. — Я поговорю с ним, когда всё закончится. Но, зная его характер, я уверен, что он не согласится так просто. Даруи слишком мяхкий и неуверенный.       Киллер Би моргнул, прогоняя это воспоминание и возвращаясь в реальность. Его взгляд снова стал острым и сфокусированным. Он посмотрел на своего убитого горем брата и медленно, торжественно кивнул ему. А затем, закрыв глаза, он распространил свою чакру во все стороны света — так далеко, как только мог. Где-то там, за горизонтом, в темноте и холоде, его ждал Даруи. И он должен был найти его во что бы то ни стало.

***

      В чертогах, где само мироздание, казалось, дышало негой и обещанием запретных ласк, где каждый уголок был устлан драгоценными тканями, словно сотканными из лунного света и тумана, царила особая, тягучая тишина. Груды расшитых тряпок, невесомые, точно облака, шали, ниспадающие с потолка призрачными каскадами, и горы подушек, набитых пухом заморских птиц, манили утонуть в их мягких, обволакивающих объятиях. В этом царстве расслабленной роскоши витал пряный аромат благовоний, от которого мысли путались, а тело становилось податливым воском, жаждущим прикосновений. И среди этого великолепия разносился влажный, ритмичный звук — глубокое, сочное хлюпанье, похожее на перебор спелых плодов в мёду. Оно не было случайным или постыдным; нет, это была первобытная песнь плоти, музыка предельной близости, что эхом растекалась по всей округе, просачиваясь сквозь завесы шёлка. Этот звук служил знаком, неоспоримым свидетельством достигнутого блаженства, вершины чувственного пиршества, где тела служили и угощением, и сотрапезниками.       На самом пышном ложе, утопая в алом шёлке, словно драгоценное подношение, распростёрся полностью обнажённый Киджидас. Его кожа, покрытая лёгкой испариной, мерцала в полумраке, как отполированный мрамор, тронутый внутренним жаром. Каждая линия его тела была напряжена, но не для борьбы, а для полной, безоговорочной капитуляции перед ощущениями. Он всецело принадлежал воле Куромару, чей горящий, всевидящий взгляд дирижировал этим оркестром страсти. Над распростёртым Киджидасом возвышался мужчина — шиноби, чужак, таинственный воин из далёкой Страны Облака. Его прикосновения были властными, знающими, он по-хозяйски наслаждался трепещущим под ним телом, с каждым движением исторгая из глубин существа Киджидаса новые, всё более громкие и отчаянные стоны. Их разгорячённая плоть встречалась: его собственное естество, короткое, но налитое тяжёлой, пульсирующей силой, упиралось в длинное, более изящное достоинство мужчины из Облака, и от этого контраста, от этого влажного трения по телу Киджидаса разливалось острое, щекотное удовольствие, заставляя его снова и снова срываться на крик. Это был крик-мольба, крик-благодарность, в котором боль и экстаз сплелись в неразрывное целое, и он, сам не свой, просил ещё, не в силах утолить этот пылающий голод.       Рядом, на таком же роскошном ложе, извивался Даруи. Его округлые, крепкие ягодицы, напоминающие два спелых плода, сжимал в своих огромных ладонях другой мужчина — мускулистый, невероятно огромный воин из деревни Скрытого Тумана. Сама его стать подавляла, а его мужское достоинство казалось просто колоссальным, вызывая трепет и сладкий ужас. Даруи, захлёбываясь стонами, сам подавался назад, подставляя своё жаждущее нутро под эту подавляющую мощь, и его голос звенел мольбой о большем, о ещё более глубоком, ошеломляющем проникновении.       Куромару наблюдал за всем этим священнодействием, затаив дыхание, и в его груди расцветала тёплая, почти отеческая гордость. Его воспитанники, его драгоценные творения, Киджидас и Даруи, должны были расцвести буйным цветом. Он жаждал видеть, как их красота раскроется в полную силу, как они, подобно двум совершенным цветам, покажут свою истинную суть, неустанно работая с каждым из этих здоровых, пышущих силой мужчин. Он хотел видеть их танец самозабвения — без остановки, без устали, до полного изнеможения и сладостного очищения. Его голос, низкий и вкрадчивый, подобный шёпоту змея-искусителя, разрезал вязкую тишину: — Киджидас, Даруи… — произнёс он с ласковой повелительностью. — Попрыгайте на мужиков! Порадуйте их своей страстью, дайте им почувствовать ваш жар. И слова эти упали на благодатную, взрыхлённую почву. Киджидас и Даруи, словно зачарованные, послушно двинулись к ожидавшим их могучим телам. С тихим, чувственным вздохом они опустились, принимая чужую жаждущую плоть в самое своё сокровенное нутро, и начали двигаться. Их бёдра закачались в древнем, как мир, ритме, сначала медленно, распробуя каждый толчок, каждое наполнение, затем всё быстрее, насаживаясь с самозабвенной, почти исступлённой отдачей. Это была работа — тяжёлая, потная, но сладостная до слёз.       Куромару же смотрел, не отрываясь, на их совершенные, округлые ягодицы, на то, как перекатываются под гладкой кожей мышцы, как их тела взлетают и опускаются в такт бешеному ритму. И в этом созерцании была такая глубокая, невыразимая благодарность, какая бывает лишь при виде божественного творения: — Господин Куромару, — раздался почтительный, словно шёпот ветра, голос Карен, одной из его верных помощниц. — Будут ли Даруи и Киджидас проходить испытание с устройствами для удовольствия? — Да, Карен, — ответил он, и глаза его вспыхнули предвкушением, словно угли, на которые плеснули маслом. — Они пройдут его. Я хочу видеть, как даже на их разгорячённые, изнемогающие от желания органы поднимут нефть — густую, тёмную, тягучую субстанцию, которая вытянет из них всё до последней капли. Я хочу очень, очень много их драгоценной жидкости, их жизненной эссенции! А пока, Карен… подойди сзади к Даруи и пошевели его! Помоги ему, придай ускорение, пусть он познает ритм, доселе ему неведомый. — Да, господин! — с готовностью отозвался мужчина.       Он приблизился к сладостно стонущему Даруи, и его сильные, грубые, но умелые руки легли на тонкую, гибкую талию юноши. Пальцы, словно раскалённые прутья, впились в разгорячённую плоть, и он начал с огромной, почти неистовой скоростью опускать тело Даруи вверх и вниз, насаживая его на твёрдый стержень наслаждения. Ритм был ошеломительный, мир перед глазами Даруи разлетелся на тысячи сверкающих осколков, и всё, что у него осталось — это чистое, концентрированное, выжигающее всё лишнее удовольствие. Ему это безумно нравилось. — Да, братья мои! — воззвал Куромару к остальным мужчинам, застывшим в голодном ожидании. — Насыщайтесь удовольствием! Утоляйте свой голод этими прекрасными, податливыми телами, ибо через пару минут им предстоит истинное испытание в лаборатории! Он подал знак, и волна возбуждения прошла по комнате, словно электрический разряд.       Двое мужчин, повинуясь безмолвному приказу, приблизились к Киджидасу и Даруи. Их движения были полны грубой, но трепетной нежности. Они опустились рядом и начали свою работу: горячие, натруженные ладони легли на самые чувствительные места юношей. Они принялись массировать их разгорячённые органы, эти источники мужественности и наслаждения, бережно, но настойчиво, даруя им влажное, скользящее тепло и острое, граничащее с болью удовольствие. Они покрывали нежную плоть какой-то ароматной макротой, делая прикосновения ещё более скользкими и сводящими с ума. От этих умелых, ласкающих движений Киджидас, словно сорвавшись с невидимой привязи, резко напрягся, весь выгнулся дугой и с громким, захлебнувшимся вскриком излил своё напряжение, щедро и неудержимо оросив склонившегося над ним мужчину, словно невинное дитя, которое ещё не умеет сдерживать свои порывы: — Отлично, молодец, Киджидас! — воскликнул Куромару, и его голос дрожал от неприкрытого восхищения. — Вытрите моего братишку, он славно потрудился. Давай же, Даруи, ну! Не смей сопротивляться собственному телу, отдай всё, что скопилось в твоём нутре!       Даруи и сам чувствовал, что грань уже близка. Его сдерживали из последних сил, но по телу уже прокатывались судороги приближающегося экстаза. Это было подобно извержению — горячее, неконтролируемое, ослепительное. С громким, почти отчаянным, животным вскриком он резко изверг влагу из своего низа пять раз подряд, мощными пульсирующими толчками. Горячие капли блестели на коже мужчины, словно жидкий жемчуг, стекая по его животу и бёдрам: — Сколько же в тебе было этого драгоценного нектара, мой сладкий Даруи! — в экстазе прошептал Куромару, и его голос был полон самого искреннего, почти благоговейного восторга. — Я так рад. Вытрите же и его, он это заслужил, как никто другой. Их, обессиленных, опустошённых, но всё ещё трепещущих в отголосках пережитого шторма, с величайшей бережностью омыли и досуха, с почти материнской нежностью вытерли мягкими, пушистыми полотенцами. Каждое прикосновение к их пылающей, всё ещё вздрагивающей коже было новой, успокаивающей лаской. Они и не могли сопротивляться — сил не осталось вовсе, мышцы превратились в сладкий кисель. Всё, что им оставалось, — лишь безвольно, блаженно принимать эту заботу, наслаждаясь последними, затухающими каплями неги, разлитой по телу.       Затем на их омытые, всё ещё горячие тела накинули просторные балахоны из тончайшей, почти невесомой ткани, специально выделенные для такого случая — одеяния, скрывающие их наготу, но не их суть. Ступая нетвёрдой, плывущей походкой, поддерживаемые крепкими и заботливыми руками, Даруи и Киджидас отправились в лабораторию — таинственное, полное обещаний новых, неизведанных доселе удовольствий место, где их телам предстояло пройти новые испытания. Куромару провожал их долгим, пронзительным взглядом, полным собственнической нежности и тайной мечты. В его сердце, среди холодного расчета и ненасытной жажды обладания, теплилась тихая, почти невесомая надежда, что эти двое, познавшие сегодня божественное унижение и абсолютный экстаз, добровольно, всей душой захотят остаться с ним навсегда. Даруи и Киджидас шли по металическому мосту, прям к черной комнате, где было темно и где будут пробовать их опораты.