Пододеяльник душит людей.

— Илья. Илья, который уже почти успел незаметно исчезнуть из спальни, замирает в дверях. Вот так, конечно, всегда и начинается конец. Он медленно оборачивается. Шейн сидит на краю кровати, сложив руки на груди. Рядом с ним лежит стопка чистого постельного белья. Простыня, пододеяльник, наволочки — вся эта бытовая катастрофа, которую Илья искренне ненавидит и собирается игнорировать всю жизнь. Ну и в следующей жизни тоже. — Что? — спрашивает он максимально невинно. Шейн смотрит на него с упрёком. — Простыни. — Что простыни? — Твоя очередь. Илья молчит. Потом медленно переводит взгляд на кровать. Потом обратно на Шейна. — А если я скажу, что у меня травма? — Какая? — Психологическая. От пододеяльников. — Илья. — Они душат людей. Это известный факт. — Твоя очередь. Шейн говорит это таким голосом, от которого обычно бесполезно спорить. Спокойно, ровно, с этой раздражающей уверенностью человека, который знает: Илья всё равно в итоге сделает. Илья, разумеется, решает не делать. Он закрывает дверь спальни. Медленно. Шейн сразу прищуривается. — Нет. — Ты даже не знаешь, что я собираюсь делать. — Знаю. — Не знаешь. — Ты сейчас попытаешься отвлечь меня сексом, чтобы не застелить постель. Илья замирает. Потом кладёт руку на грудь. — Какая мерзкая клевета на собственного мужа. Он подходит ближе. Не быстро. Так, будто у него вообще нет цели, кроме как оказаться рядом. Шейн продолжает сидеть на краю кровати, но взгляд у него становится осторожнее. Он знает этот шаг. Этот наклон головы. Эту улыбку. Он больше пятнадцати лет знаком с этим бедствием и уже два года женат на нём, поэтому прекрасно понимает, когда бедствие начинает раздевать его глазами. — Даже не думай, — говорит Шейн. — Поздно. — Илья. — Ты сам виноват. — В чём? Илья останавливается между его коленей, наклоняется ниже и упирается ладонями в матрас по обе стороны от него. — Ты слишком сексуально сказал: "твоя очередь". Шейн смотрит на него секунды три. — Ты больной? — Я просто до безумия влюблён в тебя. Илья целует его. Сначала легко — в уголок рта, почти дразня. Шейн не отвечает. Просто сидит неподвижно, явно решив не поощрять эту клоунаду. Тогда Илья целует его ещё раз. Медленнее. Увереннее. Одной рукой касается его подбородка, большим пальцем проводит по нижней губе, будто проверяет, насколько долго Шейн сможет держать это своё упрямое выражение лица. Недолго. Шейн выдыхает через нос. — Нет, — говорит он тихо. — Мм. Неинтересно. — Я серьёзно. — Ты всегда серьёзен, когда начинаешь сдаваться мне. Шейн хочет возразить, но Илья наклоняется к его шее. И всё становится сложнее. Губы касаются кожи под ухом, потом спускаются ниже, к линии челюсти, к горлу. Илья делает это не спеша, с той ужасной терпеливостью, которая у него появляется только тогда, когда он уверен: победа — вопрос времени. Шейн сидит очень прямо. Слишком прямо. Как будто осанка может спасти его от мужа. — Твоя очередь, — повторяет он, но голос звучит уже тише. Илья улыбается ему в шею. — Скажи ещё раз. — Простыни. — Нет, вот это уже не так сексуально. Илья кладёт ладони ему на бёдра. Шейн напрягается, но не отодвигается. Это большая ошибка. Илья, конечно, тут же пользуется ею: проводит руками выше, медленно, почти лениво, цепляя пальцами ткань домашних штанов, скользит к талии, потом под футболку. Кожа у Шейна тёплая. Илья знает её слишком хорошо и всё равно каждый раз теряет голову так, будто впервые. Знает, где провести пальцами, чтобы Шейн дёрнулся. Где поцеловать, чтобы он перестал дышать ровно. Где задержаться, чтобы у него в глазах появилось это злое, мутное, почти обречённое желание. — Ты не заставишь меня забыть про простыню, — говорит Шейн. Илья поднимает голову. — Я могу попробовать. — Ты уже пробуешь. — И как успехи? Шейн молчит. Илья улыбается шире. — Скажи "стоп" — и я остановлюсь. Шейн смотрит на него. Зло. Упрямо. И, что особенно важно, молча. — Понял, — тихо говорит Илья. — Тогда продолжаю. Он снова целует его. На этот раз глубже, горячее, уже без этой невинной игры. Шейн сначала держится — буквально секунду. Потом пальцы сами сжимаются на футболке мужа, тянут его ближе. Илья довольно выдыхает ему в рот. — Вот так. — Заткнись. — Обожаю, когда ты такой нежный. — Я сейчас ударю тебя пододеяльником. — Очень грязно звучит. Шейн фыркает, но звук ломается, когда Илья опускается ниже и кусает его за ключицу через растянутый ворот футболки. Потом цепляет ткань зубами, оттягивает, открывая больше кожи. — Илья, — хрипло говорит Шейн. — М? — Это не сработает. — А ты всё ещё не сказал "стоп". Шейн закрывает глаза на секунду. Очень плохая идея. Потому что Илья сразу толкает его назад. Шейн падает на матрас — не сильно, но неожиданно. Старое бельё сминается под ним, чистая простыня падает с края кровати на пол, пододеяльник сползает следом. Шейн смотрит на него снизу вверх. — Розанов. — Что? — Ты сейчас делаешь только хуже. Илья опускается сверху, коленом раздвигая ему ноги, и улыбается так, будто хуже — это именно то, к чему он стремился. — Не знаю. Мне пока нравится. Шейн упирается ладонью ему в грудь. — Мы не будем заниматься сексом. — Ага. — Пока ты не застелишь постель. — Несправедливое условие. — Моё условие. — Ты такой властный, когда говоришь про простыни. — Не делай из этого что-то странное. — Поздно. Илья снова целует его, и на этот раз Шейн отвечает сразу. Зло. Жадно. Так, будто хочет наказать Илью за то, что тот снова оказался слишком близко, слишком тёплый, слишком умеющий нажимать на все нужные места. Его рука уходит Илье в волосы, пальцы сжимаются на затылке, и Илья тихо стонет в поцелуй — довольно, почти победно. Шейн, кажется, сам слышит этот звук. И ему становится ещё хуже. — Не смей, — выдыхает он. — Что? — Так радоваться. — А ты не будь таким красивым, когда проигрываешь. — Я не проигрываю. Илья проводит ладонью по его груди под футболкой, медленно спускается к животу, задерживается у резинки штанов. Не ниже. Пока нет. Только касается пальцами края, будто спрашивает разрешения, хотя вся его улыбка говорит, что он и так знает ответ. Шейн резко вдыхает. — Илья. — Скажи — и я остановлюсь. Шейн смотрит на него. И молчит. Илья наклоняется ближе, почти касается губами его губ. — А вот это уже интересно. Шейн злится. На него, на себя, на эту дурацкую простыню, на то, что Илья опять прав. Потому что остановиться он может в любой момент. Скажи он "нет" жёстче — и Илья остановится. Сразу. Без шуток, без торга, без этого самодовольного выражения лица. Но вместо этого Шейн тянет его ближе. Поцелуй получается уже совсем неприличный. Скомканный, горячий, с короткими вдохами между губами. Илья прижимается к нему сильнее, Шейн двигается навстречу, почти сам не замечая, как его бедро задевает Илью, вытаскивая из него хриплый стон. Илья в отместку кусает Шейна за нижнюю губу. — Умничка, — шепчет Илья ему в рот. — Забудь про простыни. — Она под нами, идиот. — Тогда тем более. Шейн смеётся, но тут же замолкает, потому что Илья целует его ниже. В шею. В грудь. Стаскивает с него футболку, чтобы добраться до сосков, и Шейн уже не успевает сохранять лицо. Он запрокидывает голову. Пальцы сжимаются в простыне. Илья целует его медленно, жадно, оставляя влажные следы и укусы там, где Шейн потом наверняка будет ругаться, что видно. Ладонь скользит по боку, по бедру, возвращается к талии. Всё почти переходит в тот самый момент, когда уже нет смысла спорить, когда простыни и здравый смысл где-то далеко, а Шейн под ним дышит так, что Илья почти забывает собственное имя. Почти. Шейн вдруг сам тянет его вниз. Илья замирает на секунду, потому что Шейн сдаётся. Пусть и с самым злым лицом на свете. — Всё ещё нет? — шепчет Илья, издеваясь. Шейн смотрит на него из-под ресниц. — Заткнись уже. — Это "да"? — Это "заткнись". Илья целует его снова. Шейн отвечает сразу, выгибается навстречу, и Илья чувствует, как у него окончательно сносит крышу. Он ведёт рукой по его бедру, сжимает, тянет ближе, устраивается между его ног так, что у Шейна вырывается короткий, злой выдох. Илья улыбается. Победа. Полная, прекрасная, грязная победа. Шейн уже почти не спорит. Только держит его за плечи, дышит неровно, прижимается ближе и выглядит так, будто если Илья сейчас сделает всё правильно, то никакая простыня сегодня больше не выживет. И вот тут Илья совершает ошибку. Он замечает пальцы Шейна, вцепившиеся в старую простыню. Ткань скомкана в кулаке, натянута, почти скручена. Илья поднимает голову. Смотрит. Потом улыбается. Медленно. Самодовольно. Невыносимо. — Знаешь, — говорит он низко, почти ласково, — ты так эротично выглядел прошлой ночью, когда хватался за простыни. Шейн замирает. Илья тоже замирает, но по другой причине. Он уверен, что добил. Что сейчас Шейн сорвётся окончательно, потянет его обратно, скажет что-нибудь грубое и горячее, и всё — никакой чистой простыни, только они, их скомканная кровать и супружеская безответственность. Но взгляд у Шейна вдруг становится ясным. Слишком ясным. Илья понимает это на полсекунды позже, чем нужно. Потому что Шейн вспоминает. Прошлую ночь. Скомканную постель. И то, что Илья тогда тоже клятвенно обещал: "утром всё поменяю". Утро наступило, а Илья попытался исчезнуть из спальни. Безуспешно, конечно. — Нет, Розанов, — говорит Шейн тихо. — Иди в жопу. Я не буду и в этот раз стелить постель. Твоя очередь. Тишина выходит почти оскорбительная. Илья смотрит на него. Потом на простыню. Потом снова на Шейна. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно. — Я был уверен в тебе. — Зря. Прекращай быть таким драматичным. — Ты сказал мне заткнуться тем самым сексуальным голосом. — И ты должен был заткнуться. Илья открывает рот. Закрывает. Шейн лежит под ним, разгорячённый, растрёпанный, с совершенно неприлично довольным выражением лица. — Ты жестокий, — говорит Илья. — Ты сам напомнил мне про простыни. — Я хотел, чтобы это звучало эротично. — Ты сам себя подставил. — Ты испортил мой лучший заход. Илья медленно сползает с него, как человек, которого выгнали из рая за неудачную фразу. Садится на край кровати. Смотрит на чистую простыню на полу. Пинает пододеяльник. — Не пинай, — говорит Шейн. — Он свидетель моего унижения. Шейн наконец лениво поднимается с кровати и пересаживается на край кресла у стены. Всё ещё раскрасневшийся. Всё ещё слишком красивый. Всё ещё с этой наглой улыбкой, из-за которой Илья очень хочет бросить простыню и начать всё сначала. — Не смотри на меня так, — бурчит Илья, поднимая простыню с пола. — Как? — Как будто ты разрушил нашу сексуальную жизнь. — Я отложил её до чистой постели. — Это худшая прелюдия в мире. — Но очень эффективная. Илья встряхивает простыню с таким видом, будто ведёт дуэль, и натягивает первый угол на матрас. Получается криво. Шейн тут же говорит: — Ровнее. Илья медленно поворачивает к нему голову. — Ты сейчас полуголый сидишь в кресле и командуешь мной? — Да. — Я тебя ненавижу. — Ты меня хочешь. Илья замирает. Шейн улыбается. Очень тихо добавляет: — Так что застилай быстрее. Илья закрывает глаза, делает глубокий вдох и берёт пододеяльник. — После этого, — говорит он мрачно, — я всё-таки пойду в жопу. Шейн прикрывает лицо ладонью. — Розанов. — Что? Ты сам сказал. — Я имел в виду другое. Илья оборачивается. Улыбается уже совсем грязно. — А я нет. Шейн опускает ладонь. Смотрит на него пару секунд. Потом лениво кивает на пододеяльник. — Тогда не тормози. Илья снова пинает пододеяльник, уже с гневом. — Ненавижу быт. И менять пододеяльник тоже. — Полюбишь. — Ненавижу, когда ты прав. Шейн улыбается шире. — Тоже полюбишь. Илья смотрит на него: на растрёпанные волосы, покрасневшие губы, голый торс и это абсолютно мерзкое спокойствие человека, который только что выиграл. — Когда я закончу, — говорит Илья тихо, — ты пожалеешь, что такой умный. Шейн устраивается удобнее в кресле. — Жду. Илья засовывает одеяло в пододеяльник, в голове строя планы, как отомстить.