Пододеяльник душит людей.

Утренний свет пробирается сквозь жалюзи тонкими полосами и ложится Шейну прямо на лицо. Это, по его мнению, первый признак того, что мир снова решил действовать против него. Второй признак — то, что он вообще проснулся. Слишком рано. Особенно после ночи, которую они с Ильёй совершенно зря растянули чуть ли не до утра. Началось всё безобидно: ужин, вино, потом Илья сказал: «Солнышко, как говорят в России, ещё один бокал никого не убивал», а Шейн почему-то решил, что можно спорить с человеком, который уже держал две бутылки красного полусладкого. После стольких лет брака с Ильёй Розановым Шейн должен был понять: нормальных дней в этом браке не существует. Но почему-то продолжал надеяться. Он помнит, как говорил про свой обязательный режим сна. Про головную боль. Про то, что завтра днём у них тренировка. Про то, что утром Аня будет проситься гулять. Илья внимательно кивал. Потом долил ему вина. Дальше воспоминания становились всё мутнее. Сейчас у Шейна болят глаза, под веками будто песок, во рту сухо, а тело тяжёлое и ленивое. Он не хочет двигаться. Думать тем более. Шейн открывает глаза. Белая стена. Шкаф. Кресло, на котором аккуратно сложен его худи. Половина подушки, которую Илья каким-то образом тоже присвоил себе. И второе одеяло, собственно, тоже на стороне Ильи. Шейн пытается повернуться к будильнику, но почти сразу останавливается. Илья прижимается к нему всем телом. Одна рука перекинута через его талию, ладонь лежит на животе под футболкой, пальцы расслаблены, но хватка всё равно собственническая. Нос уткнут куда-то между шеей и плечом. Голая грудь плотно прижата к спине Шейна, и от этого под одеялом становится слишком жарко. Шейн закрывает глаза. Нет. Он слишком устал. А потом Илья во сне двигает бёдрами. Шейн замирает. Несколько секунд он лежит неподвижно, глядя в стену перед собой, и очень спокойно оценивает ситуацию. Илья снова едва заметно прижимается ближе. Шейн медленно выдыхает через нос. — Розанов, — говорит он хрипло. За его спиной что-то сонно мычит. — М? — Твой утренний стояк упирается мне в задницу. Илья не убирает руку. Не убирает бёдра. Вообще, судя по всему, ничего не собирается убирать. — А, — сонно говорит он куда-то Шейну в шею. — Значит, ты тоже заметил. Шейн закрывает глаза. Боже. — Такое трудно не заметить. Особенно когда оно упирается мне в задницу. Илья тихо смеётся. Низко, сипло, ещё совсем утренне. Его дыхание щекочет кожу под ухом, и Шейн сразу понимает, что ситуация становится опасной. Не потому, что он не знает, чем это обычно заканчивается. Как раз потому, что знает. Очень хорошо знает. Илья чуть сильнее прижимает ладонь к его животу. Пальцы скользят лениво, почти невинно, но Шейн слишком давно женат на этом человеке, чтобы верить в невинность Ильи Розанова. Особенно когда его пальцы оказываются опасно близко к резинке трусов. — Даже не думай, — говорит Шейн. — Ну, солнышко. — Сейчас утро. — Очень наблюдательно с твоей стороны. — Илья. — Шейн. — Я слишком уставший. — Я тоже. — Илья целует его в шею. Коротко и сонно. — Но нам надо как-то решить проблему. Шейн не отвечает. Это ошибка. Илья, разумеется, всегда пользуется молчанием Шейна. Он проводит носом по его коже, потом снова целует, уже медленнее, ближе к линии челюсти. Его ладонь сдвигается ниже. Не торопится. Только цепляет пальцами край белья, будто случайно. Шейн сглатывает. — Видишь? — шепчет Илья. — Проблема общая. — Конкретно сейчас это твоя проблема. — Что поделать, всё потому, что я люблю своего мужа. — Членом? — Всем сердцем. Но и членом тоже. Шейн фыркает, но звук выходит слишком неровным. Илья улыбается ему в шею. Шейн это чувствует кожей и ненавидит. Немного. Теоретически. — Сделай с этим что-нибудь, — лениво говорит Илья. Шейн открывает глаза. — Ты серьёзно? — Конечно, серьёзно. Илья снова двигает бёдрами, уже намеренно. Его твёрдый член трётся о Шейна через ткань, и Шейну приходится на секунду сжать челюсть. Тело предательски реагирует быстрее, чем он успевает придумать ответ. Ответить не получается. Получается только вдох. Илья сразу становится довольным. — Розанов, — предупреждает Шейн. — Холландер, — ласково отзывается Илья. — Я могу встать. — Можешь. — И уйти в душ. — Можешь. — Один. Илья молчит секунду. Потом говорит: — Ты такой жестокий. Собираешься бросить мужа? — Я подумываю об этом. Илья вдруг прикусывает кожу у основания его шеи — не больно, только достаточно, чтобы Шейн дёрнулся и почти сразу разозлился на собственную реакцию. — Ты специально, — говорит он. — Да. Никакого стыда. Именно поэтому Шейн разворачивается к Илье. Не потому, что сдаётся. Просто потому, что смотреть Илье в лицо иногда необходимо, чтобы напомнить себе: этот человек действительно существует, а не был придуман персонально для того, чтобы разрушать самоконтроль Шейна. Илья лежит на боку, волосы растрёпаны, лицо сонное, губы чуть припухшие. Выглядит он так, будто проснулся пять секунд назад. Но какой же красивый. Шейн смотрит на него. Илья смотрит в ответ. Потом медленно улыбается. — Что? — спрашивает он. — Ты невозможный. — Но тебе это нравится. Шейн хочет сказать что-то ещё. Что-то про возраст, про усталость, про то, что нормальные люди по утрам сначала чистят зубы. Вместо этого он целует Илью. Илья, конечно, улыбается ему в рот. Сразу. Нагло. Так, будто выиграл ещё до того, как Шейн признал, что игра вообще началась. Поцелуй сначала выходит ленивым. Сонным. Просто губы к губам, короткие касания, дыхание между ними. Илья держит ладонь на его боку, большой палец двигается по коже под футболкой. Шейн запускает пальцы в его волосы и тянет ближе. Илья тихо выдыхает. — Вот так, — шепчет он. — Правильно. Умничка. — Не радуйся. Шейн кусает его за нижнюю губу. Илья издаёт короткий довольный звук, и у Шейна внизу живота всё сразу становится горячее. Он ненавидит, насколько хорошо знает эти звуки. Ненавидит, что Илья знает его реакции ещё лучше. Илья подаётся ближе, снова трётся об него, и теперь уже Шейн чувствует собственное возбуждение слишком отчётливо. — О, у кого тут с утра стояк, — говорит Илья почти нежно. — Заткнись. — Обожаю, когда ты такой романтичный. Шейн кладёт руку ему на бедро и сжимает. Илья замолкает. Ненадолго. — Ты собираешься делать вид, что это не твоя вина? — спрашивает он. — Что именно? — Что я хочу тебя с самого утра. Шейн моргает. Илья пользуется паузой, чтобы поцеловать его снова. Уже глубже. Его язык скользит в рот Шейна уверенно, без спешки. Шейн отвечает почти сразу — зло, жадно, с раздражением на себя, на Илью, на свет из окна и на то, что этот брак не становится спокойнее со временем. Илья цепляется пальцами за его футболку. — Сними, — говорит он в поцелуй. — Сам сними. — Как грубо. Илья смеётся, садится и стягивает с Шейна футболку через голову. Получается неуклюже, потому что они оба ещё слишком сонные, и на секунду ткань цепляется за ухо. Шейн недовольно шипит. — Какой ты великолепный, — говорит Илья. — Очень сексуальный. Он смотрит вниз, на член Шейна, уже заметно натягивающий бельё. Шейн хватает его за подбородок и целует, чтобы Илья наконец перестал разговаривать. Это помогает секунд на пять. Потом Илья отстраняется ровно настолько, чтобы прошептать: — Можно я тебе отсосу? Шейн замирает. Не потому, что удивлён. Уже давно не тот этап их жизни, где такие вопросы удивляют. Просто голос у Ильи слишком низкий, слишком утренний, слишком неприлично спокойный для человека, который только что произнёс это так, будто спрашивал, можно ли ему взять последний кусок пирога. — Сейчас? — спрашивает Шейн. Илья смотрит на него. — Нет, Шейн. В среду. По записи. Шейн закрывает глаза на секунду. — Ты отвратительный. — Но ты скажешь да. Шейн молчит. Илья уже улыбается. — Да, — наконец говорит Шейн. — Хороший муж. — Я передумал. — Поздно. Илья быстро целует его в грудь, потом ниже, и Шейну приходится лечь на спину, потому что Илья уже двигается вниз по его телу с очень довольным видом. Он стягивает с Шейна бельё без всякой торжественности, просто тянет ткань вниз, заставляя его приподнять бёдра. Член высвобождается, твёрдый и влажный у головки, и Илья на секунду замирает. Шейн смотрит на него из-под полуприкрытых век. — Что? — Ничего. — Илья. — Я просто иногда вспоминаю, что женился очень удачно. Шейн фыркает, но дальше звук ломается, потому что Илья наклоняется и проводит языком по головке. Медленно. Влажно. Без предупреждения. Шейн резко вдыхает через зубы. Илья улыбается, не отрывая взгляда. Очки Шейна остались на тумбочке, и без них лицо Ильи кажется ещё мягче. Почти невинным. Почти. Потому что невинный человек не смотрит так, держа чужой член у губ. — Розанов, — хрипло говорит Шейн. — М? Илья обводит языком головку ещё раз, собирая смазку, потом берёт его в рот неглубоко, только чтобы дразнить. Шейн запускает руку в его волосы, сжимает пальцы и тут же заставляет себя не давить. Илья прекрасно знает, что нужно делать. Он сам опускается ниже, впуская член глубже, и Шейн чувствует жар его рта, язык, влажное скольжение. Голова уходит в подушку. Веки тяжелеют. Всё тело реагирует сразу — слишком быстро для утра, слишком сильно. Илья выпускает его с тихим влажным звуком. — Ты мне волосы вырвешь, — говорит он, проводя ладонью по чужому члену. Шейн открывает глаза. — Ты сам полез ко мне. — Потому что ты сонный. И злой. И в этой дурацкой футболке. И у тебя этот голос после сна. Илья невинно моргает и снова берёт его в рот. На этот раз глубже. Шейн резко сжимает простыню второй рукой. Илья работает ртом почти лениво, но слишком хорошо. То опускается ниже, то возвращается к головке, дразнит языком, сжимает пальцы у основания, облизывает влажную кожу так, будто у них всё утро впереди. У них нет всего утра. У них есть собака, которая рано или поздно начнёт скрестись в дверь. У них тренировка. И ещё какие-то дела. Шейн не помнит какие. Илья отрывается, чтобы сплюнуть на головку, размазывает ладонью и снова наклоняется. Его губы скользят по члену, язык проходит снизу вверх, и Шейн тихо выдыхает: — Хватит. Илья поднимает взгляд. — Хватит? — Я хочу тебя трахнуть. У Ильи на лице появляется такое выражение, будто Шейн только что сказал самую романтичную вещь в мире. — Вот это, — говорит он, — я называю нормальным браком. — Илья. — Да-да. Он поднимается на колени, тянется к тумбочке и открывает ящик. Делает это уверенно, потому что это их спальня, их тумбочка, а Шейн знает, что Илья может найти презервативы и смазку там даже во сне. Илья роется в ящике дольше, чем нужно. Шейн приподнимается на локтях. — Ты специально тянешь время? — Я ищу. — Там всё лежит справа. — Я знаю, где что лежит. — Тогда почему ты копаешься? Илья медленно поворачивает голову. — Дай я сам, — говорит Шейн. — Нет. — Илья. — Я справлюсь. Через секунду он действительно достаёт смазку и презерватив, бросает их Шейну на грудь и выглядит очень довольным. — Видишь? Шейн закатывает глаза, но Илья уже перекидывает через него ногу и садится сверху. Его голая кожа горячая. Бёдра крепко обхватывают Шейна, член трётся о его живот, оставляя влажный след. На секунду они оба замолкают. Шейн кладёт ладони ему на бёдра. Илья смотрит вниз — растрёпанный, возбуждённый, с прозрачным от желания взглядом. И в этом есть что-то настолько привычное и одновременно невыносимое, что у Шейна сжимается грудь. Сколько лет они женаты? Шейн знает, как Илья выглядит утром. Знает, как он злится, как смеётся, как спит, как ворчит на пододеяльники, как говорит с собакой, будто с человеком, как крадёт одеяло и потом делает вид, что это Шейн виноват. И всё равно иногда смотрит на него и думает: блять. Просто блять. Илья замечает этот взгляд. Естественно. — Что? — спрашивает он тише. Шейн проводит ладонями выше, к талии. — Ничего. — Ты на меня так смотришь. — Как? — Как будто собираешься сказать что-нибудь важное и испортить весь настрой. Шейн сжимает его талию. — Ты красивый. Илья замирает. Почти оскорблённо. — Шейн. — Что? — Я был не готов. — К чему? — К неожиданному комплименту. Шейн улыбается краем рта. Илья наклоняется и целует его. Уже без насмешки. Медленнее. Шейн отвечает, удерживая его за талию, чувствуя, как Илья трётся о него, как напрягается живот, как дыхание становится тяжелее. Потом Илья отстраняется и берёт смазку. — Сам? — спрашивает Шейн. — Хочу, чтобы ты смотрел. У Шейна внизу живота всё резко стягивается. Илья видит это и улыбается. — Да, — говорит он. — Вот так. — Ты невозможный. — Ты уже говорил. Илья выдавливает смазку на пальцы, устраивается удобнее на его бёдрах и заводит руку назад. Шейн смотрит, как его плечи чуть напрягаются, как он прогибается в спине, как губы приоткрываются, когда первый палец входит внутрь. Илья закрывает глаза. Шейн сжимает его бёдра. — Хорошо? — Очень, — выдыхает Илья. Он двигает пальцем, потом добавляет ещё смазки. Шейн почти не моргает. Смотрит, как Илья растягивает себя, сидя на нём верхом. Как его член подрагивает у живота. Как он старается держать лицо самодовольным, хотя дыхание уже сбивается. — Ты слишком тихий, — говорит Илья, открывая глаза. — Я смотрю. — И? — И думаю, что, если ты продолжишь так выглядеть, я кончу до того, как войду в тебя. Илья издаёт короткий смешок, который почти сразу превращается в стон, потому что второй палец входит глубже. — Ужасно, — говорит он срывающимся голосом. — Ужасно грубый комплимент. — Ты хотел милый? — Нет. Мне нравится такой Шейн Холландер. Шейн берёт презерватив, разрывает упаковку зубами и раскатывает латекс по члену. Илья следит за его руками так внимательно, что Шейну становится жарче. — Скажи, когда будешь готов, — говорит Шейн. Илья вытаскивает пальцы. — Я готов. Он обхватывает его член, щедро смазывает, проводя ладонью вверх-вниз. Шейн не удерживается и подаётся бёдрами навстречу. Илья приподнимается, направляет головку к себе и медленно опускается. Шейн перестаёт дышать. Илья принимает его постепенно, осторожно, но без жалости к себе. Головка проходит внутрь, жаркий тугой вход растягивается вокруг него, и Шейн чувствует, как у него на секунду темнеет в глазах. Илья влажный, горячий, сжимающий слишком сильно. Слишком знакомый и всё равно каждый раз невозможный. — Блять, — тихо говорит Илья, опускаясь ниже. Шейн держит его за талию. — Дыши. — Не командуй. — Дыши, Розанов. Илья поднимает на него взгляд, злой и мутный от желания. — Ты невыносим, когда заботишься. — А ты невыносим всегда. Илья смеётся, но смех обрывается, когда он садится до конца. Шейн оказывается полностью внутри него. Илья замирает, запрокинув голову, пальцы впиваются в его грудь. Шейн ждёт. Он умеет ждать. Иногда. Илья осторожно двигает бёдрами, проверяя ощущение, и оба одновременно выдыхают. — Всё нормально? — спрашивает Шейн. Илья опускает голову. — Если ты такое спросишь ещё раз, я разведусь с тобой. Шейн толкается вверх — коротко, несильно, но достаточно глубоко, чтобы Илья замолчал и открыл рот в беззвучном стоне. — Вот так лучше, — говорит Шейн. Илья начинает двигаться. Сначала медленно. Очень медленно. Поднимается почти до головки и опускается обратно, принимая его полностью, с каждым движением чуть быстрее. Шейн ведёт ладонями по его бёдрам, по талии, по животу. Сжимает, помогает, но не забирает контроль сразу. Илья любит это. Любит делать вид, что управляет ситуацией. Шейн тоже любит позволять ему так думать. Некоторое время в спальне слышны только их дыхание, влажный звук смазки и тихий скрип кровати. Илья кусает губу, пытаясь быть тише, но с каждым движением у него получается всё хуже. Его руки лежат на груди Шейна, пальцы сжимаются, ногти царапают кожу. — Тише, — говорит Шейн. — Здесь никого нет. — Аня проснётся и будет скрести дверь. — Пусть учится уважать границы. Шейн толкается вверх резче. Илья всхлипывает. — Блять. — Границы, — сухо напоминает Шейн. Илья смотрит на него сверху вниз. — Ты слишком отвлекаешься, когда твой член сейчас во мне. Шейн не отвечает. Просто сжимает его ягодицы, разводит чуть шире и входит глубже. Илья роняет голову назад. Вот это уже нечестно. Шейн видит его горло, напряжённый живот, влажную головку члена, которая трётся о его кожу. Видит, как Илья пытается держать ритм, но усталость после бессонной ночи всё равно берёт своё. Движения становятся рваными, слишком медленными, мучительными. Шейну нужно быстрее. Грубее. Больше. — Илья. — М? — Дай мне. Илья замирает, тяжело дыша. — Что? Шейн проводит ладонями по его спине вниз, сжимает ягодицы. — Нормально трахнуть тебя. Илья улыбается, хотя голос у него уже садится. — Уверенный какой. Илья наклоняется к нему, опирается ладонями по обе стороны от головы и целует. Поцелуй получается грязный, горячий, с тяжёлым дыханием и коротким стоном Ильи прямо в рот Шейна. — Ладно, — говорит он. — Трахни меня, Холландер. У Шейна сводит живот от этих слов. Он крепко удерживает Илью за бёдра и начинает толкаться снизу. Кровать сразу жалобно скрипит. Илья давится стоном. — Эта кровать, — выдыхает он, — нужно купить новую. — А кто, собственно, виноват в том, что наша кровать так быстро ломается? Шейн толкается сильнее. Илья почти падает ему на грудь, смеясь и стоня одновременно. — Ладно. Признаю вину. — Вот так лучше. — Блять, Шейн. Это звучит уже не смешно. Шейн слышит эту разницу сразу. Илья прижимается к нему, уткнувшись лицом в шею, и Шейн обнимает его одной рукой, второй продолжая удерживать за бедро. В этой позе он входит глубоко, но угол всё равно не тот. Илья пытается двигаться навстречу, но усталость делает его мягким, податливым, почти тяжёлым на Шейне. Шейн целует его в висок. — Перевернись. Илья поднимает голову. — Командуешь? — Да. — Сексуально. — Розанов. — Уже двигаюсь. Они меняют позу неуклюже, потому что оба слишком возбуждены и слишком сонные для какой-либо грации. Илья соскальзывает с его члена с тихим недовольным звуком, Шейн придерживает его за талию и тянет на бок, к себе спиной. Илья сразу устраивается ближе, как будто это он придумал. — Вот так? — спрашивает он, уже тяжело дыша. Шейн целует его в плечо. — Да. Илья заводит руку назад, находит его волосы и сжимает пальцы. — Входи. Шейн направляет член к растянутому входу и толкается внутрь. Они оба замирают. В этой позе Илья сжимает его сильнее: туже, жарче. Шейн закрывает глаза и на секунду прижимается лбом к его затылку, пытаясь не потерять контроль сразу. Илья дёргает его за волосы. — Шейн. — Что? — Если ты сейчас начнёшь медлить, я тебя переверну и сам трахну. Шейн улыбается ему в кожу. — Понял. Он обхватывает рукой бедро Ильи, приподнимает его и входит глубже. Илья вскрикивает — коротко, слишком громко, тут же кусает собственную руку, чтобы заглушить звук. Шейн начинает двигаться. Сначала размеренно. Выходит наполовину и снова входит до конца, каждый раз выбивая из Ильи резкий выдох. Потом быстрее. Жёстче. Кровать больше не скрипит так громко, но матрас ходит под ними, простыня сбивается, одеяло окончательно сползает к ногам. Илья держится за его руку. Шейн переплетает их пальцы почти автоматически. Это вдруг оказывается слишком интимно. Илья, кажется, тоже это чувствует, потому что на секунду сжимает его пальцы крепче. Потом стонет: — Ещё. Шейн даёт ему ещё. Толкается глубоко, резко, под тем углом, от которого Илья начинает дрожать всем телом. Его свободная рука соскальзывает вниз, к собственному члену, и он начинает надрачивать себя быстро, грубо, почти отчаянно. — Умничка, — шепчет Шейн ему в шею. — Хорошо? — Да, блять, да. — Тише. — Заставь. Илья говорит это специально. Шейн знает. И всё равно у него внутри что-то срывается. Он отпускает его бедро, кладёт ладонь ему на живот и прижимает к себе крепче, не давая отодвинуться. Толчки становятся короче, глубже, жёстче. Илья задыхается, запрокидывает голову ему на плечо, губы приоткрыты, глаза закрыты. — Шейн, — выдыхает он. — Так глубоко. Шейн кусает его за шею. Илья ломается на громком стоне. — Тише, — снова говорит Шейн, но голос у него самого уже почти не держится. — Не могу. — Можешь. — Не хочу. Шейн рычит ему в кожу, потому что это слишком похоже на правду. Илья не хочет быть тише. Хочет, чтобы Шейн знал. Чтобы слышал, что делает с ним. Чтобы потом, днём, за кофе, с совершенно невинным лицом спросить: «А помнишь, как заставил меня стонать?» Шейн ненавидит его. Обожает. Трахает сильнее. Илья кончиками пальцев цепляется за простыню, второй рукой продолжая быстро водить по члену. Смазка хлюпает непристойно, кожа ударяется о кожу, дыхание сбивается окончательно. Шейн чувствует, как Илья сжимается вокруг него всё чаще, всё сильнее. Он уже близко. Шейн тоже. — Не останавливайся, — просит Илья. — Не остановлюсь. — Шейн. — Я здесь. — Я сейчас… Слова обрываются. Илья выгибается, дрожа, член дёргается в его руке. Он кончает с хриплым, сорванным звуком, пачкая пальцы и живот. Шейн удерживает его крепко, продолжает двигаться, чувствуя, как Илья сжимается вокруг него в оргазме. Этого хватает. Шейн входит ещё несколько раз — резко, почти беспорядочно — и кончает в презерватив, уткнувшись лицом Илье в шею. На секунду мир становится только жаром, дыханием и телом Ильи в его руках. Потом всё медленно возвращается. Свет из окна. Сбитая простыня. Илья, тяжёлый и тёплый перед ним. Их дурацкая кровать. Где-то внизу Аня тихо гавкает один раз. Илья открывает глаза. — Она проснулась. Шейн, всё ещё тяжело дыша, не сразу понимает, о чём он. — Что? — Аня. Она знает, что ты меня развратил. Шейн закрывает глаза. — Я развратил? — Да. Я был невинен. — Ты разбудил меня своим членом. — Это называется близость. Шейн осторожно выходит из него. Илья морщится и сразу жалобно издаёт какой-то звук. — Не смей засыпать, — говорит Шейн. — Почему? — Потому что мне нужно в душ, и ты идёшь со мной. А потом тебе нужно выгулять Аню. Илья поворачивает голову настолько, насколько может, и смотрит на него через плечо. — Ты так романтично заботишься обо мне. Шейн снимает презерватив, завязывает и бросает в мусорное ведро у кровати. Потом берёт полотенце с пола — чистое, потому что Шейн не Илья и иногда в этой семье кто-то должен быть взрослым человеком, — и вытирает руку Ильи, его живот, потом свою кожу. Илья наблюдает за ним с совершенно неприлично довольным лицом. — Что? — спрашивает Шейн. — Ничего. — Илья. — Ты красивый после секса. Шейн замирает на полсекунды. Потом продолжает вытирать его живот. — Ты говоришь это, чтобы я простил тебя за пьянки ночью? — Работает? — Нет. — Врёшь. Шейн бросает полотенце на край кровати и ложится рядом. Илья тут же разворачивается к нему, устраиваясь ближе, хотя оба липкие, потные и явно нуждаются в душе. — Не прижимайся. — Почему? — Мы грязные. Илья закатывает глаза и всё равно прижимается. Кладёт голову ему на плечо, закидывает ногу на его бедро и довольно выдыхает. Шейн смотрит в потолок. — Нам нужно вставать. — Нет. — Аня ждёт. — Она справится. Потерпит немного. За дверью действительно слышится скрежет когтей по дереву. Оба замирают. Аня скребётся ещё раз. Илья медленно поднимает голову. — Я жертвую тобой. — Нет. — Но сейчас я ранен. Шейн смотрит на него. — Как? Илья кладёт ладонь себе на грудь. — Твоим членом. — Господи. Илья улыбается, наклоняется и целует его. Коротко, мягко, почти без насмешки. Шейн отвечает сразу — без мысли, просто потому что Илья слишком милый по утрам. Илья тёплый, растрёпанный и совершенно довольный собой. Любимый Аня снова царапает дверь. Илья отрывается от поцелуя первым и тяжело вздыхает. Шейн закрывает лицо ладонью. — В душ. Потом собака. — Сначала собака, потом душ. — Ты хочешь выйти к ней в таком виде? Илья смотрит вниз на себя. На растрёпанные волосы, голую кожу, следы смазки и спермы. — Она видела хуже. — Нет. — Она живёт с нами, Шейн. Шейн садится, и тело сразу напоминает ему о бессонной ночи, о сексе и о том, что ему уже не двадцать. Он проводит рукой по лицу. Илья тоже садится, но гораздо драматичнее. С тихим стоном, будто его заставили подниматься после тяжёлой битвы. — Не изображай мученика. — Я не изображаю. Я себя так чувствую. — Ты сам попросил. — И не жалею. Но имею право на отдых. Шейн встаёт, поднимает с пола трусы и кидает Илье в лицо. Илья ловит его слишком поздно. — Одевайся. — Несколько минут назад ты был добрее, — бурчит он. — Ты тогда молчал. — Неправда. Я очень красиво стонал. Шейн поворачивается к нему. Илья улыбается. Довольный. Сонный. Невыносимый. Его кудряшки торчат во все стороны, губы красные, на шее уже проступает след от укуса. И Шейн, несмотря на усталость, несмотря на собаку за дверью, несмотря на необходимость душа, завтрака и нормальной человеческой жизни, вдруг думает, что готов провести так ещё тысячу утр. Не вслух. Илья и так слишком самодовольный. — Розанов. — М? — Дверь открой. Илья смотрит на него с оскорблённым достоинством. — Ну какой ты жестокий. Илья натягивает бельё, встаёт с кровати и идёт к двери так, будто его ведут на казнь. Перед тем как открыть, он оборачивается. — Если она меня осудит, это будет на твоей совести. — Она осуждает нас обоих каждое утро. — Потому что ты плохо её воспитал. — Это твоя собака. — Наша собака. — Когда надо гулять — твоя. Илья прищуривается. — Очень мило с твоей стороны. Вот она, супружеская жизнь. Он приоткрывает дверь. Аня тут же просовывает нос в щель, смотрит на него снизу вверх, потом переводит взгляд на Шейна за его спиной. Несколько секунд в комнате стоит тишина. Илья медленно кивает. — Да, — говорит он собаке. — Я тоже считаю, что он виноват. Аня виляет хвостом. Шейн вздыхает. — Душ, Розанов. Илья оборачивается к нему и улыбается уже совсем грязно. — Вместе? — Если ты перестанешь разговаривать. — Я могу попробовать. — Нет, не можешь. — Но ты всё равно меня любишь. Шейн проходит мимо, цепляет его пальцами за резинку белья и тянет за собой в сторону ванны. Аня остаётся у двери спальни, смотрит им вслед и тяжело вздыхает так, будто прекрасно понимает: в этом доме взрослой всё равно приходится быть ей.