Пододеяльник душит людей.

Илья стоит в ванной и смотрит. Долго. Слишком долго, если честно. Он просто зашёл умыться перед сном и должен был через пару минут вернуться в спальню, забраться под одеяло и прижаться к любимому мужу холодными ногами. Но нет. Теперь он стоит и смотрит на мелкое, почти незначительное преступление Шейна и чувствует, как внутри поднимается то самое принципиальное возмущение, которое бывает только у тех, кто много лет состоит в браке и всё ещё почему-то уверен, что однажды победит в споре, который невозможно выиграть. Он медленно выдыхает. И зовёт достаточно громко, чтобы муж точно услышал: — Шейн. Из спальни доносится невнятное: — Ммм? Илья не оборачивается. Ему нельзя. Вся его поза сейчас — обвинение. Вся спина. Плечи. Затылок тоже. Наверное. Он стоит неподвижно, глядя на улику, и старается не думать о том, что если Шейн сейчас не придёт сразу, то Илья, возможно, сам пойдёт за ним, а это уже будет не так эффектно. — Шейн, — повторяет он тише. На этот раз голос получается именно таким, как надо. Тот самый тон, когда увидел чью-то ошибку и теперь зовёшь виновного посмотреть на результат. Почти капитанским, прям как перед началом матча. В спальне шуршит одеяло. Шейн что-то сонно бормочет себе под нос, потом слышатся шаги — медленные и недовольные. Илья всё ещё не двигается. Он заранее готовит в голове речь. Начать надо спокойно. Не сразу с обвинений. Сначала дать Шейну шанс признаться самому. Потом, если тот начнёт делать вид, что ничего не понимает, предъявить факт. Всё по порядку. — Что случилось? — спрашивает Шейн за его спиной. Илья открывает рот, чтобы начать подготовленную речь, но ничего не говорит. Потому что Шейн стоит в дверях ванной в одних пижамных штанах. С голым торсом. В очках. Илья зависает. Совершенно позорно. У Шейна растрёпанные волосы, сонное раздражённое лицо и красный след от подушки на щеке. Очки сидят чуть криво, потому что он, видимо, надел их на автомате, не до конца проснувшись. И весь Шейн выглядит настолько неприлично домашним, что Илья на несколько секунд забывает всю подготовленную речь. Он просто смотрит. На очки. На плечи. На голую грудь. На полоску резинки пижамных штанов. Потом снова на очки, потому что очки, как выясняется, отдельная угроза его способности мыслить. Шейн хмурится. — Илья. — Что? — Зачем ты меня позвал? Илья молчит ещё секунду. Потом ещё одну. Потом наконец моргает и с усилием возвращается в реальность, где у него вообще-то были принципы. — Минутку. Я сейчас вспомню. Шейн смотрит на него так, будто уже жалеет, что встал. — Ты позвал меня в ванную и забыл зачем? — Я не забыл. Ты отвлёк. — Как? Илья оглядывает его с головы до ног. Шейн опускает взгляд на себя, потом обратно на Илью. — Я спал. — В очках? — Я читал перед сном. — Это не оправдание. — Оправдание чему? Илья уже почти улыбается, но тут взгляд снова цепляется за держатель. За это мерзкое, неправильное и варварское положение вещей. И память возвращается сразу, резко, как после боди-чек. Он медленно поворачивается обратно и показывает пальцем. — Вот чему. Шейн смотрит туда, куда он указывает. На держатель. На рулон туалетной бумаги. На то, как бумага висит. К стене. Несколько секунд Шейн просто молчит. Потом очень медленно закрывает глаза. — Нет. — Да. — Я не для этого вставал. — А для чего? Чтобы стоять здесь в очках и отвлекать меня от важных вещей? — Я думал, что-то серьёзное случилось. — Это серьёзно. — Блять, Илья, это туалетная бумага. Опять. — Это неправильно повешенная туалетная бумага. Шейн открывает глаза и смотрит на рулон ещё раз — уже с выражением человека, который вынужден разбираться с ерундой только потому, что женился на идиоте. — Но она же висит. — К стене. — И? Илья медленно поворачивается к нему всем корпусом. — Шейн. — Илья. — Ты прекрасно знаешь. — Я прекрасно знаю, что это бессмысленный спор. — Потому что ты снова это сделал. — Я поменял рулон. — К стене. — Да. — То есть признаёшь свою ошибку? Шейн устало трёт переносицу под очками. Это движение опять сбивает Илью с мысли, потому что почему-то даже раздражённое лицо Шейна выглядит слишком сексуально. — Признаю, — говорит Шейн. — Я повесил туалетную бумагу. — Неправильно. — Правильно. — К стене. — Да. — После всего, что между нами было? Шейн смотрит на него. — Между нами много лет брака. Ты должен был привыкнуть к тому, что я иногда вешаю бумагу к стене. — Нет. Ничто не может подготовить человека к такому. — Ты драматизируешь. — Нет. Это серьёзная проблема. Шейн тяжело вздыхает, проходит в ванную, и Илья сразу жалеет, что вообще его позвал, потому что Шейн оказывается слишком близко. Непозволительно близко для человека, который должен сейчас отвечать за содеянное. Он снимает рулон с держателя, переворачивает его так, что бумага начинает висеть от стены, и молча смотрит на Илью. Илья выпрямляется, довольно улыбаясь. — Вот. Шейн выдерживает паузу. Потом так же молча переворачивает рулон обратно. — Нет, — говорит Илья. — Да. — Ты сейчас сделал это мне назло. — Да. — То есть у тебя был умысел. — Розанов, ты прервал мой сон из-за туалетной бумаги. — Потому что ты поставил её неправильно. — Она не стоит. — Не цепляйся к словам. Шейн прислоняется плечом к стене и складывает руки на груди. Это, конечно, удар ниже пояса. Илья смотрит на него и очень старается помнить, что здесь вообще происходит спор о принципах. Не о том, как у Шейна напрягаются руки, когда он скрещивает их на груди. Не о том, что очки делают его лицо более строгим. Не о том, что Илья, возможно, прямо сейчас готов простить ему всё. Но не это. — Бумага должна висеть от стены, — говорит он наконец. — Это удобно. Это логично. Это эстетично. — Она так разматывается. — Она так легче берётся. — Она так торчит. — Она каждый день участвует в нашей жизни. Можно проявить уважение. Шейн медленно переводит на него взгляд. — К бумаге? — Да. К бумаге. — Господи. — Не зови его. Он на моей стороне. — Уверен? — Нормальные люди вешают от стены. — Нормальные люди не будят мужа, чтобы спорить о том, как правильно вешать бумагу. Шейн смотрит на него долго. Потом снимает рулон с держателя. Илья настораживается. — Что ты делаешь? — Решаю проблему. — Если ты перевернёшь его к стене ещё раз, я уйду спать в другую комнату. — Не уйдёшь. — Почему? — Потому что ты ненавидишь спать без меня. Илья открывает рот. Сразу же закрывает, потому что это правда. Шейн спокойно кладёт рулон на полку рядом с раковиной. Просто кладёт. Илья смотрит на рулон. Потом на пустой держатель. Потом снова на Шейна. — Что это было? — Проблема решена. Бумага теперь не к стене. Илья молчит. Потому что формально Шейн прав. И это особенно отвратительно. — Ты опасный человек, — говорит он наконец. — Я просто хочу спать. — Но ты в очках. — Очки тут при чём? — Очень даже при чём. Без них я бы спорил лучше. Шейн чуть приподнимает бровь. — То есть ты проигрываешь из-за очков? — Я не проигрываю. — Ты уже смирился с рулоном на полке. — Я не смирился. Я обрабатываю масштаб проблемы. — Быстрее обрабатывай. Я хочу спать. Илья смотрит на него ещё пару секунд. Потом делает шаг ближе и упирается плечом в дверной косяк, перекрывая выход ровно настолько, чтобы это выглядело не как попытка задержать Шейна, а как продолжение принципиального разговора. — Признай, что мой вариант удобнее. — Нет. — А уступить мужу? — Никогда и ни за что. — Ты что, не видишь, как я страдаю? Шейн смотрит на него сверху вниз, хотя разницы в росте почти нет. Просто у него есть этот взгляд — спокойный, уставший, раздражающе уверенный. Взгляд человека, который знает, что Илья может сколько угодно драматизировать, но через минуту всё равно пойдёт за ним в кровать. — Ты не страдаешь, — говорит Шейн. — Ты развлекаешься. — Мне больно. — Тебе скучно. — Это почти одно и то же. Шейн смотрит на него ещё пару секунд. Устало. Потом делает шаг ближе, и Илья сразу понимает, что сейчас произойдёт что-то нечестное. Однако, спор всё ещё идёт, бумага лежит на полке, лишённый стороны и смысла, а пустой держатель всё ещё остаётся уликой. Но перед ним Шейн в одних пижамных штанах и в очках, а это, по мнению Ильи, должно быть запрещено во время любых споров. — Нет, — заранее говорит Илья. Шейн чуть приподнимает бровь. — Что нет? — Что бы ты сейчас ни собирался сделать. — Я ничего не собирался делать. — Ты врёшь. — Я просто стою. — Ты стоишь слишком близко. — Это ванная. Здесь в целом мало места. Шейн не улыбается, но уголок рта у него всё-таки дёргается. Илья это видит. Конечно, видит. Он прекрасно знает все микроскопические признаки самодовольства собственного мужа. Просто обычно эти признаки не сопровождаются очками, из-за которых Илья опять забывает, какой пункт обвинения был следующим. Шейн наклоняется и целует его в губы. Коротко. Спокойно. Почти невинно. Илья сразу замирает. Не потому что сдаётся. Разумеется, нет. Просто его тело имеет естественные реакции на красивого Шейна. А красивый Шейн — нарушение. Грубое. Манипулятивное. С очевидным использованием многолетней брачной осведомлённости о слабых местах противника. — Это была манипуляция, — говорит Илья тише, чем планировал. — Да. — Грязная. — Эффективная. — Ты поцеловал меня, чтобы я забыл про рулон. — И? Илья открывает рот, чтобы сказать что-нибудь очень жёсткое. Например, что он не такой слабый. Что он помнит. Что туалетная бумага должна висеть от стены, и никакие очки, плечи и поцелуи не изменят причину возмущения. Но Шейн целует его в шею. Илья замолкает. Полностью. Шейн легко целует под челюстью — почти лениво, без спешки, будто не делает ничего особенного. Будто он не стоит посреди ванной в три ночи и не разрушает позицию Ильи методично, точно и с чудовищным знанием дела. Илья чувствует, как пальцы сами сжимаются на дверном косяке, потому что за что-то надо держаться, раз уж здравый смысл временно отошёл. — Солнышко, — выдыхает Илья. Шейн поднимает взгляд. Илья ненавидит этот взгляд. Спокойный, сонный, немного мутный из-за усталости, но всё равно слишком внимательный. Шейн прекрасно понимает, что делает. Он знает, что Илья всё ещё возмущён, просто возмущение уже стоит в очереди за другими, гораздо более срочными проблемами. — Нам пора спать, — говорит Шейн. И целует его в плечо. Илья закрывает глаза на секунду. Очень плохая идея. Потому что в темноте за веками сразу становится проще забыть про туалетную бумагу. Про то, что теперь она стоит на полке. Про пустой держатель. Про всё, кроме тёплого дыхания у шеи и пальцев Шейна, которые легли ему на талию, лениво поглаживая. — Это нечестно, — выдыхает Илья. — Да. — Ты даже не споришь. — Я устал. — Ты меня отвлекаешь. — Да. — От важной темы. — От туалетной бумаги. Шейн снова смотрит ему в глаза. Долго. Настолько долго, что Илья уже почти готов сказать что-нибудь идиотское, лишь бы не молчать под этим взглядом. Но Шейн опережает его: наклоняется ближе и целует в губы. Илья сдаётся и сразу отвечает. Слишком быстро, слишком жадно, почти зло. Он тянет Шейна ближе за талию, прижимается к нему, целует глубже, горячее, с тем самым раздражённым отчаянием, которое появляется только тогда, когда Шейн опять несправедливо выигрывает. Шейн тихо выдыхает ему в рот. Илья от этого окончательно теряет мысль. Руки опускаются ниже, цепляясь за резинку пижамных штанов. Илья окончательно забывает о споре про туалетную бумагу. В ванной становится тесно, жарко и совершенно невозможно продолжать делать вид, что причина их спора в три часа ночи всё ещё имеет значение. Почти невозможно. Потому что Илья всё-таки Илья. Он отрывается от поцелуя первым, тяжело дышит и смотрит на Шейна. — Это не значит, что ты прав. Шейн моргает. Потом медленно опускает взгляд на его руку, всё ещё сжатую на своей талии. — Конечно. — Бумага всё равно должна висеть от стены. Шейн окидывает его уставшим взглядом, а потом целует ещё раз. Илья снова отвечает. Потому что у него, в отличие от некоторых, есть сердце. Когда Шейн наконец отстраняется, Илья выглядит уже не столько злым, сколько оскорблённо разогретым. — Спать, — повторяет Шейн. — Ты не можешь сначала целовать меня вот так, а потом говорить, что нужно идти спать. — Могу. — Это жестоко. — Я женат на тебе. Мне пришлось адаптироваться. Илья смотрит на него. Потом смотрит в ванную, где на полке лежит рулон туалетной бумаги — без стороны, без чёткой позиции. — Утром я повешу его правильно, — говорит он. Шейн берёт его за руку и тянет к спальне. — Утром я куплю вертикальный держатель. Илья останавливается. — Ты не посмеешь. Шейн оборачивается к нему почти у двери спальни. — Розанов. — Что? — Спать. Илья молчит. Потом всё-таки идёт за ним, потому что Шейн без футболки, в очках, сонный и всё ещё держит его за руку. Иногда брак требует жертв. Даже если жертва — это очередное временное отступление в вопросе туалетной бумаги. Уже под одеялом, прижавшись к Шейну носом в плечо, Илья лежит молча секунд пять. Потом осторожно целует его в плечо и тихо говорит: — От стены красивее. Я всё равно утром переверну. — Тогда я поставлю его на пол. Илья замирает. Потом мрачно произносит: — Ты чудовище. Шейн не отвечает. В этой битве всё-таки победил Шейн.