В полной темноте…

      — М-м-м, чем это так вкусно пахнет?       — Проснулся уже? Доброе утро. — Сочувствующий взгляд падает на готовящиеся панкейки. — Эх, а я ведь хотела устроить завтрак в постели…       Крепкие руки обнимают со спины, а на макушке ощущается положенный подбородок. В ребра отдает эхом стук живого сердца.       — Да-а? — почти промурлыкал голос. — Так может, мне лечь обратно?       — Ни в коем случае, — с лукавой улыбкой отвечает Грейс. — Раз встал — будешь помогать накрывать на стол.       — Слушаюсь и повинуюсь.       С кухонных окон сочился золотой свет, а в нем плясали еле заметные пылинки. Леон раскладывал на клетчатой красно-белой скатерти тарелки, следом друг за другом выуживал из ящика гарнитура приборы. Грейс тем временем заканчивала с завтраком и уже раскладывала порции.       — О, я вчера купила малиновый джем. Достань из холодильника, пожалуйста.       Слаженность их быта не забывалась даже сквозь полугодья долгих командировок мужа. Они жили душа в душу уже шестой год. Знакомые и коллеги Грейс поражались царствующей гармонии в семье Кеннеди. Особенно когда та не могла поддержать страстные дискуссии на темы «почему мой муж не выполняет простые просьбы по дому?» или «когда он станет уделять мне больше внимания? Ведь девяносто процентов причин для ссор идут именно оттуда!» Когда же девушки с горящими от распирающих эмоций глазами спрашивали Грейс «как у нее получается так жить?», та лишь пожимала плечами и старалась сойти с обсуждения ее самой. Или отвечала что-то в духе «наверное, мне просто очень повезло с мужем». Распространяться о личной жизни Грейс не любила, но коллеги-сплетницы порой бывали очень настойчивыми.       — М-м-м, золотые у тебя руки. Сто лет не ел их, — расплывался в улыбке Кеннеди.       Грейс отшутилась, но все же была приятно смущена:       — Любой на кашах и прочей бездушной кухне волком завоет.       — Особенно, когда знаешь, какие грани вкуса существуют.       Иногда Грейс казалось, что каждый их новый год как первый. Вся романтика, о которой с тоской и ностальгией вспоминали знакомые, никуда не девалась. У них по-прежнему были томные вечерние ужины в ресторанах, дневные прогулки в парках, утренние нежности в постели. Возможно, все это было связано с профессией Леона: он был первым сержантом армии США. Полжизни служил государству на передовой и дослужился до сей должности. Соответственно, виделись они редко.       Везло, когда можно было поговорить по телефону. Но в основном Грейс писала мужу письма — в какой-то степени бывшая вынужденность стала приятной традицией. Леон говорил, что перечитывает их, когда нет возможности выйти на связь. А когда она все-таки появляется — отвечает на все вопросы и новости по телефону.       — Мне кажется, сюда надо какую-нибудь другую вазу. А еще бы скатерть сменить, а то вся выцвела на таком солнце.       Когда знакомые узнавали о семейном положении Грейс, то непременно стремились узнать «что за кавалер украл сердце такой очаровательной леди». Но все их шутливое настроение мгновенно улетучивалось, когда в разговоре появлялось «военный». Кеннеди делила реагирующих на три категории: первые сочувствовали, полагая, что могли заступить на болезненную тему, вторые упорно не могли поверить в сказанное, а третьи — самые любопытные — порой забывали о рамках приличия и стремились узнать, как оно там все устроено. Бывали вопросы глупые, бывали вопросы забавляющие. Но Грейс за столько лет привыкла, как и все в ее кругу. Поэтому шутки про монастырь уже давно перестали быть актуальными.       — Может, тогда сегодня съездим в магазин?       — Было бы замечательно.       Ах да… Был еще четвертый тип. С ними Грейс не водилась по понятным причинам, но осадок от любой встречи оставался. В основном это были едкие подколы насчет верности избраннику. Один раз даже предприняли попытку пустить слухи, мол, захаживает к любовнику, в отсутствие супруга. Когда Грейс жаловалась Леону об этом, тот успокаивал тем, что верит только ей, и что надо поменьше водиться с такими особами.       Но как она относилась к затяжным командировкам?       Безусловно, приятного в них мало было. Грейс тоскует, скучает в одиночестве, но к этому можно привыкнуть и горькость расставания становится терпимей. Стоила ли игра свеч? Однозначно. Леон был слишком любим ею, чтобы оставить роль «девушки солдата» и прийти к общепринятой стабильности в виде мужа офисного работника и трех детей в придачу. О последних, к слову, они договорились в ближайшее время точно не думать. Ни к месту и ни ко времени был бы топот маленьких ножек в их уютном двухкомнатном доме.       — Не хочешь купить себе новых красок? А то вроде твои запасы подходят к концу.       — Оу, нет. Точно нет. Мой внутренний художник решил пока взять перерыв от работы.       — И даже миссис Паркинс не убедила продолжить? — Это была женщина в возрасте, к которой Грейс частенько привозила «неудавшиеся» работы. Пусть рисование и не было источником заработка, но любители таки имелись.       — Даже она.       — Я более чем уверен, что у этой старушки есть где-то своя подпольная галерея из твоих картин, — беззлобно ухмыльнулся Леон.       — Может, и есть. Я не против, если она получает дополнительный заработок. Но может, наша Дороти просто любит искусство.       — Хм.       Грейс любила иногда подолгу разглядывать лицо Леона. Кажется, она в полутьме могла воспроизвести на холсте каждую его морщинку, каждый волосок, каждые царапинку и шрамик в миллиметровой точности. Засматривалась Грейс на любимого с утра или поздно вечером под тусклый свет настольной лампы, когда ведомый армейскими привычками Кеннеди засыпал строго пораньше. И бывало, она осекалась и была поймана с поличным. Но Леон прекрасно знал о ее «тайном» пристрастии и «ловил» только, чтобы посмеяться. В остальное время позволял любоваться сколько душе угодно. Есть даже фраза: «Если ты видишь волка, то значит, это он позволил себя увидеть». И все же эти наивные шалости Грейс очаровывали…       — Было вкусно, благодарю.       — Я помою, оставь.       Перед уходом Леон оставил на ее виске легкий поцелуй.

***

      …Грейс обзвонила всевозможные контакты, но никто не мог дать ей внятного ответа.       Леон Скотт Кеннеди пропал без вести. Уже как четыре месяца.       Ее муж.       И почти что сердце.       Леон предупреждал Грейс о том, что их массово мобилизируют в зону «Дельта» — так назывался регион, в котором когда-то вспыхнуло скоординированное восстание зараженных. Город подвергался осаде двести сорок один день, пока оборону наконец не прорвали. Отряд Леона был одним из первых, кто вошел туда. Амбиции правительства были высоки: найти корень всех проблем, подавить его и вывести всех гражданских. Вот только тогда еще никто не знал, что «корня» в его привычном понимании не было… Это была сеть, паутина. Голов в этой системе было несколько, и какую не режь — отрастет другая.       Безусловно, плачевное состояние одного штата непосредственно влияло на все остальные. С учетом того, что вспышки заражений происходили и в других. Правительство молчало, не торопилось делиться с простыми смертными всей сутью. Но Грейс и не нуждалась в отмазках Белого дома, у нее под боком был самый точный информатор из возможных. И, как выяснилось, весь тот хаос, который продолжался на улицах Америки уже два года, был четко спланированным и подготовленным.       Амбрелла — крупнейшая группировка, за несколько лет создала свою сеть подпольных лабораторий в области вирусологии, а также нашла способ контролировать и координировать сотни инфицированных одновременно. Сложности в сопротивлении врагу добавлял еще статус «мертв»: противники могли спокойно переплыть там, до куда не доходили подводные лодки, и нанести удар по уязвимым точкам. Или же могла быть произведена высадка с воздуха пушечным мясом, которое продолжало вставать и ходить даже после падения с парашютной высоты.       Обычно Грейс не касались темы политики, но за последние месяцы пришлось вникать, потому что сначала началось повышение цен на топливо и услуги, а потом и полки магазинов постепенно поредели. Предупреждения с главного канала об особой опасности на улицах стали обыденностью. А новости об очередной атаке мертвецов на близлежащие города — мрачной повседневной. Ко всему этому добавлялось пребывание в неведении: где сейчас Леон? Здоров ли он? Сколько продлится этот беспредел?       А потом пришла весточка и все превратилось в один большой ком из страхов, переживаний и метаний, растянутый на невыносимые четыре месяца. Подливали масло в огонь новости о мутировавшем враге и критическом состоянии «Дельты», куда некогда отправили Леона. Грейс опрашивала семьи его сослуживцев, но и для тех правительство разводило руками и отвечало «не знаем». Кеннеди знала о военной системе больше, чем остальные, но отказывалась верить, что ее муж мертв. Он не мог. Не мог!       …Грейс помнит, как перед тем самым днем проплакалась в ванной больше часа. Ожидание было невыносимым, но бездействие куда хуже. Тем более, когда она ничего не теряет. Поэтому, стерев свои последние слезы, она пошла жечь мосты, связывающие со всем прошлым и тем хорошим, которое намерена защитить, — записаться в добровольцы на военную службу.