Тень цепей

Деревня пряталась за опушкой густого леса — десяток домов, кузня, колодец. Люди жили охотой. В кузне ковали наконечники для стрел, мечи — редко, по особым случаям. Глубоко в лесу Уилл учил сына выслеживать зверя. После вчерашнего дождя земля пахла сыростью и прелой листвой. Где-то южнее журчала речка. Птицы перекликались, но их голоса тонули в хлюпанье сапог по мокрому мху. — Олень, — прошептал Уилл. — Стоит. Услышит звук — рванёт. Что будешь делать? — Выстрелю, — сказал Грегор. — А если не попадёшь? Парень склонил голову. На лбу выступили капли — не то от жары, не то от стыда. — Не знаю. Отец положил руку ему на плечо. — Смотри. Пока стоит — целься точно. А если рванёт на тебя — тогда уже клинок доставай. Но сперва бей наверняка. Грегор взял лук отца. Выдохнул — будто камень с души упал. Вынул стрелу, наложил на тетиву. Лук захрустел. Закрыв один глаз, замер. Ветер тронул лицо — он учёл и это. Грегор наступил на ветку. Хруст — олень повернул голову. Стрела сорвалась. — Хорошая попытка, — отец похлопал по спине. — Почти попал. Олень убежал. Грегор опустил лук, тот ткнулся в землю. — Я целился, как ты учил, — голос дрогнул. — Не отчаивайся. Потренируешься — попадёшь. Грегор поднял голову — сквозь кроны деревьев солнце пригревало лицо. — Пойдём, охотник, — отец поднял лук с земли и отдал сыну. — Я научусь. — Грегор взял лук, руки слегка дрожали. --- В деревне отец свернул к таверне. — Иди домой, я скоро, — сказал он спокойно. Грегор только хотел открыть рот. — Ты же знаешь, это место не для детей. Там много пьяных. Я только скажу, что охота не удалась. Дома пахло хлебом — мать пекла в печи. — Вижу, охота не сильно удалась, — спросила Агнес, выглядывая из кухни. Грегор молча кивнул, повесил лук на рог у двери, а колчан поставил в угол. Она не стала спрашивать дальше — видела, что сын расстроен. --- За тонкой стеной, в соседнем доме, жил рыцарь. Служил королю, но душой был здесь, среди друзей и родных. Его дочь — лет пяти, не больше — сидела на полу, высунув язык, и рисовала отца. На рисунке тот вёл в бой войско, а в углу светило солнце. Дверь заскрипела. Рыцарь шагнул через порог — доспех звякнул, блеснув в лучах, падавших из окна. — Папа! — девочка бросила уголь и ринулась к нему. Пусть сталь была холодной, она прижалась к нему всем телом. — А я тебя нарисовала! — гордо выкрикнула она, показывая листок. Рыцарь нагнулся — перчатка скрипнула — и провёл пальцем по солнцу в углу. — Красиво, — сказал он. Из-за угла вышла жена. — Король снова что-то затеял? — спросила она. Знала нрав короля. — Ему интересны соседние земли с ресурсами. Этих ему мало. — Рыцарь снял перчатки и зло швырнул их в угол. — Папа, пойдём порисуем вместе! — дочь звала его, хотела внимания. Отец снял доспехи, убрал на полку и сел на пол рядом с дочерью. — Держи, — маленькие пальцы протянули уголёк. — Нарисуй лес, а я буду реку. --- В таверне селяне окружили Уилла: — Ну как твой пацан? — Успехи есть. Правда, без результата пока, — ответил он, подходя к трактирщику. — Охотник из него не выйдет, смирись, — раздался голос сзади. Уилл не подал виду. — Карл, сегодня пусто. Не серчай, завтра принесём тебе лося. — Да ничего, — ответил трактирщик. — Он ещё пацан. Научится. В самом углу сидел мрачный человек в тёмных доспехах с гербом инквизитора. На улице уже темнело. Где-то вдали, в густом лесу, слышался вой. Не звериный — с хрипом, с бульканьем. Никто не подал виду. Только инквизитор нервно допивал кружку эля. Уилл вернулся домой. Грегор уже лежал в кровати и засыпал под далёкий вой. А в соседнем доме рыцарь укладывал Элен спать. — Спокойной ночи, — он поцеловал её в лоб и стал напевать колыбельную, которую пела ему в детстве мать. --- Ночью Грегор очнулся от криков. Они рвали тишину — чужие, нечеловеческие. Где-то за стеной заскрежетал металл, и чей-то голос оборвался на полуслове. — Уилл, что это? — голос матери дрожал, она пятилась от окна, прижимая руки к груди. Пальцы тряслись — мелко, часто, будто в ознобе. — Не знаю, — отец уже натягивал штаны, лицо было спокойным, но слишком спокойным, как у человека, который решил, что назад дороги нет. — Сидите дома. Я посмотрю. Он снял с полки меч — тяжёлый, прямой, с потёртой кожаной рукоятью. Грегор помнил этот меч с детства: отец точил его по воскресеньям, пробовал лезвие на ногте. Сейчас рукоять легла в ладонь как влитая. Уилл толкнул дверь и вышел. Агнес осталась у стены, дышала часто, не отрывая глаз от темноты за окном. — Мама, — начал Грегор, но договорить не успел. Дверь распахнулась с треском — не от удара ногой, будто её вырвали с корнем. В дом ввалились двое. Нет, не двое. Две тени. Они не крушили мебель, не опрокидывали утварь — им не нужно было золото. Глаза горели жёлтым. Губы были разодраны, обнажая клыки — длинные, влажные, с каплями слюны. Первый прыгнул на Агнес. Она вскрикнула — высоко, тонко, и этот крик тут же захлебнулся хрипом, когда тварь вцепилась ей в шею. Тёмная кровь брызнула на стену, потекла по рубахе. Второй рванул к Грегору — но Уилл успел. Он взмахнул мечом не глядя, на рефлексах. Лезвие вошло в шею твари наискось, голова отделилась от тела и, кажется, ещё секунду жила — глаза моргнули, рот открылся и закрылся. Тело рухнуло на пол с глухим стуком. — Агнес! — крикнул Уилл и обернулся к жене. Она лежала неподвижно, раскинув руки. Тварь не отпускала её: впилась в шею, пила, издавая чавкающие, влажные звуки. Уилл со всей силы ударил её ногой в живот. Тварь оторвалась, подняла голову. В жёлтых глазах не было ничего — ни злобы, ни страха. Только голод. Лицо было залито кровью, с клыков капало — свежее, чужое. Уилл замер на мгновение. Грегор видел, как побелели костяшки его пальцев на рукояти меча. Но тварь не стала ждать. Она бросилась на Грегора — быстро, почти незаметно. Уилл не думал. Рука метнулась сама — и голова твари покатилась по полу, оставляя кровавый след. В комнате стало тихо. Только капли падали с меча на доски. Грегор смотрел на мать. Она не дышала. Кулаки сжались так, что костяшки побелели, ногти впились в ладони, но боли он не чувствовал. Он открыл рот, чтобы закричать — и не издал ни звука. Будто внутри что-то сломалось, перерубило канат, на котором держались слёзы и голос. Он склонился над телом матери. Кровь ещё текла из раны на шее, тёплая, густая, пахла железом и чем-то ещё, что он не мог назвать. Он заревел — громко, захлёбываясь каждым словом. — Если бы я не стоял… если бы я… если… Он повторял раз за разом, не слыша себя. Но твари не давали передышки. Дверь снова треснула — в дом влетел ещё один. Не зашёл, не ворвался, а именно влетел, как выстрел, и сразу вцепился в отца. Тот не успел поднять меч. Тварь вышвырнула его на улицу — через порог, через крыльцо, в грязь и тьму, где уже кричали люди, и воздух был густым от запаха крови. А тварь развернулась к Грегору. Она шла не спеша. Когти скребли половицы, жёлтые глаза не моргали, с клыков капало — свежее, чужое, не Агнесино. Грегор попятился, скользя ладонями по доскам, залитым кровью, и не мог оторвать взгляда от её лица — разодранного, влажного, с куском плоти, застрявшим между зубов. Он нашарил спиной лук. Древко упёрлось в затылок, больно толкнуло. Лук, тот самый, с которым он не попал в оленя. С которым отец называл его «охотником». Грегор схватил его судорожно, не глядя. Пальцы сами нащупали тетиву, сами наложили стрелу. Он выдернул её из колчана, не разгибая спины — просто наощупь, как учили, когда он жаловался, что в темноте не видно. Тварь прыгнула. Грегор выстрелил. Не целясь. Стрела вошла в глаз — и тварь замерла в воздухе, дёрнулась, рухнула на пол в полушаге от него. Забилась в конвульсиях, заскребла когтями — и затихла. Грегор не успел выдохнуть. Он услышал, как на улице закричали снова. И сквозь разбитое окно увидел его — рыцаря из соседнего дома. Тот успел надеть доспехи, в руках — двуручник, тяжёлый, широкий. Он рубил тварей, одного за другим, без крика, только выдохи и звон стали. Голова отлетела, вторая упала, третья… Но вокруг рыцаря тьма сгущалась. Не та, что от туч, — другая. Плотная, маслянистая, будто кто-то вытягивал свет из воздуха, из факелов, из окон. Всё, что попадало в эту тьму, теряло очертания — и рыцарь, ещё минуту назад блиставший доспехами, стал просто тенью, бьющей по другим теням. И тени наступали. Грегор смотрел на это, сжимая лук, и не мог двинуться с места. Только слышал, как за спиной капает кровь матери, и как где-то далеко, в гуле битвы, отец кричит его имя. --- Грегор пришёл в себя не сразу. Сознание вернулось толчком — будто кто-то ударил под дых. Он вскочил, поскользнулся в луже крови, упал, снова встал и ринулся на улицу, не разбирая дороги. Там, в грязи, под вой и треск горящих домов, он увидел отца. Уилл лежал на спине, тварь сидела на нём — серая, скользкая, с когтями, впившимися в плечи. Она уже вцепилась в шею. Жевать, как мать. Грегор слышал, как хрустят позвонки, как чавкает разорванная плоть. Уилл успел только замахнуться мечом — и замер. Рука упала. Грегор побежал. Ноги не слушались, он спотыкался о корни, о камни, об чьи-то тела. Подбежал, выхватил отцовский меч — рукоять скользкая, в чужой крови. Занёс обеими руками, со всей силой, наотмашь. Лезвие вошло в шею твари почти по самую гарду, застряло. Тварь дёрнулась, захрипела, но не отпустила. Грегор дёрнул меч на себя — не вытащил. Дёрнул ещё — без толку. Отец не двигался. Глаза открытые, смотрят в небо. В небе звёзды, холодные, высокие, и им нет дела до того, что здесь, внизу, сын стоит с мечом в руке и не может выдохнуть. Сзади мелькнула сталь. Коротко, свистяще — и голова твари покатилась по земле, оставляя кровавый след. Грегор обернулся. Инквизитор — тот самый, из таверны, о котором шептались, что он охотится на нечисть, — стоял рядом, тяжело дыша. Меч в его руке был длиннее отцовского, с крестовиной, покрытой царапинами. Он смотрел на парня, потом на тело Уилла, и в его глазах не было жалости — только усталость и то, что бывает у людей, которые видели это слишком много раз. — Парень, — начал он, но не договорил. Из дома рыцаря донёсся детский крик. Инквизитор развернулся и побежал туда, не оглядываясь. Грегор остался стоять над отцом. Меч так и торчал в шее убитой твари, и чёрная кровь капала на лицо Уилла, смешиваясь с его собственной. --- Инквизитор влетел в дом. Порог уже был выбит, дверь валялась в щепках. Внутри — темно, пахло железом и чем-то кислым, тошнотворным. В углу, у стены, лежала тварь — первая, уже мёртвая, с разбитым черепом. Рядом, склонившись над телом женщины, — вторая. Она пила. Плечи её двигались ровно, жадно. Доспехи рыцаря блестели в углу — он не успел их надеть полностью, одна перчатка валялась на полу. Инквизитор не стал думать. Короткий шаг, взмах — и голова второй твари отлетела к стене, оставляя на обоях чёрный веер. Тело рухнуло на убитую женщину, забрызгав кровью лицо мёртвой. В углу, за перевёрнутым столом, билась в ужасе девочка. Элен. Она смотрела на мать, которая не двигалась, и ползла к ней по осколкам, по луже, по чьей-то руке, оторванной по локоть. Она трогала её за щёку, за плечо, трясла. — Вставай! — голос уже сорван, хрипит, слёзы мешают дышать. — Мама, вставай, пожалуйста! Мёртвая женщина не отвечала. Её глаза были полузакрыты, а губы — синие, в запёкшейся крови. Инквизитор стоял в дверях, глядя на девочку, на тела, на разгромленный дом. Он только стиснул рукоять меча и вышел на улицу — искать выживших. Но выживших почти не было. На улице были только тела. Никто не спасся. Кто-то лежал на крыльце с разорванным горлом, кто-то — в луже грязи, лицом вниз, руки раскинуты, будто молил о пощаде. Инквизитор в одно движение убрал меч в ножны — металл лязгнул, и этот звук показался слишком громким среди тишины, навалившейся после боя. Он развернулся и снова пошёл в дом. --- Грегор стоял на коленях. Не помнил, как упал. Просто понял, что ноги больше не держат, а земля — сырая, липкая, пахнущая кровью и прелой листвой — приняла его, будто своё. Слёз уже не было. Глаза жгло, но они оставались сухими, и это было страшнее крика. Он взял отца за руку — та уже холодела, пальцы не сжимались, — и опустил голову. Лбом упёрся в грудь Уилла, но не плакал. Только дышал — часто, мелко, будто боялся, что следующий вдох будет последним. В доме инквизитор подошёл к Элен. Девочка сидела на полу, обхватив колени, и раскачивалась вперёд-назад. Её платье было в крови, но не своей. Она не поднимала глаз. — Мама не встанет, — сказал инквизитор. Голос его сел, он говорил через силу, будто каждое слово вытаскивал из себя клещами. — Мне жаль, дитя. Он склонился перед ней, тяжело опустившись на одно колено. Доспехи скрипнули. Элен не слушала. Она продолжала раскачиваться, и из её горла вырывался уже не крик — хрип, мокрый, с бульканьем, будто голосовые связки разодрало в клочья. — Папа… — вдруг повернулась она. Глаза её расширились, она вцепилась инквизитору в плащ сухими, в кровоподтёках пальцами. — Где папа? Инквизитор не знал, что ответить. Рыцаря нигде не было. Он помнил его в бою, видел, как тьма сгущалась вокруг, а потом — пустота. Будто человек просто растворился, испарился, оставив только доспехи, валявшиеся на полу в углу. — Мы найдём его, — сказал инквизитор. Голос прозвучал сухо, жёстко — обещание, которое он не мог дать, но девочке не нужна была правда. — Я обещаю. Но тут тебе оставаться нельзя. Он взял её за руку — маленькую, дрожащую, и поднял на ноги. --- Они вышли на улицу. Инквизитор держал Элен под руку, она шла, не глядя под ноги, переступала через чьи-то ноги, через лужи, через обломки. — Парень, — окликнул он Грегора. — Идти сможешь? Грегор не ответил. Он стоял на коленях, прижимая к груди отцовский меч — тот самый, который застрял в шее твари, и лезвие было чёрным, в запёкшейся крови. Глаза его смотрели куда-то вдаль, сквозь дома, сквозь деревья, в пустоту. Он не слышал. — Парень! — инквизитор повысил голос. Тот дёрнулся, будто очнулся ото сна. — Д… Да? — Идти сможешь? Грегор помолчал. Перед глазами до сих пор стояла мать: как лежала на полу, раскинув руки; как кровь текла из раны на шее и растекалась по доскам, заползая под половик, впитываясь в тряпки. Он не мог стереть это лицо, даже зажмурившись. — Наверно, — сказал он. Инквизитор ничего не ответил. Только кивнул и пошёл вперёд, увлекая за собой девочку. Грегор поднялся с колен, покачиваясь, и побрёл следом, не оглядываясь. Он знал: если оглянется — не уйдёт.