Я не дам тебе уйти

Букет стоял в стакане воды на столе. Светлана вышла из спальни в половину седьмого — раньше, чем поставила будильник, потому что она всё равно не спала с четырёх. Свет за окном ещё серый, кафельный, без тепла. Цветы в этом свете выглядели обычно. Ромашки, клевер, синие мелкие звёздочки, которых она не знала по имени. Она подошла. Взяла один стебель — осторожно, не надламывая — и поднесла к глазам. У основания, где стебель входил в воду, земля не отмылась: тёмная, мелкозернистая, с запахом хвои и сырой тени. Береговая пахнет тиной. Огородная — навозом и перегноем. Это была лесная — торф, смола, то особое ощущение места, куда солнце доходит только по кускам, через кроны. Такая почва лежит там, где тропа уходит за развилку, к заброшенной базе. Три километра от деревни. Там же, где Карпов слышал шаги и упал в овраг. Там же, где Мазуров сфотографировал след. Она опустила стебель обратно. Надела куртку и вышла на крыльцо — не потому что надо, а потому что не могла сидеть с этим внутри. Утро было тихое, без ветра. Деревня ещё спала: у Нины горел кухонный свет, собака где-то за рекой тявкнула и замолчала. Светлана спустилась и посмотрела на ступени. Нижняя — чуть влажная. Не роса: роса ложится равномерно, а здесь была полоса — след. Она присела, посветила телефоном. Носок правой ноги, неполный, только передняя часть свода. Рисунок крупный, зубья глубокие. Стёртость у носка с внешней стороны — равномерная, многолетняя. Она смотрела на это долго. Он пришёл сюда ночью. Нарвал цветы там, где шли следы, где Карпов лежал в овраге со вздутой лодыжкой. Пришёл к её дому, поставил букет на ступень. И ушёл. Это можно было объяснить. Она пробовала — пока шла обратно в дом, пока включала чайник. Он живёт в лесу, его маршруты везде, почва на сапогах — рабочий факт. Цветы дарят просто так, потому что так было всегда, с детства. Следы — рабочие сапоги, их рисунок не уникален. Пока она объясняла, чайник закипел. Она налила кофе, села за стол. Посмотрела на букет. Букет стоял молча. Объяснения кончились. Осталось только то, что есть: земля с той тропы, след на ступени, и невозможность соединить их с чем-то, кроме одного. Она решила не выбрасывать букет. И ещё она решила кое-что другое. Вернулась в дом, надела ботинки и пошла по улице — не к «Берёзе», а в другую сторону, к дому Бориса Сомова. Это заняло семь минут. Она шла и думала: если Владислав был у Бориса до десяти, значит, от Бориса до тропы — двадцать минут пешком. От тропы до её дома — ещё двадцать пять. Если вышел в десять — мог быть на тропе в половину одиннадцатого. Мог быть у её двери к полуночи. Она остановилась у дома Бориса. Свет в окне уже горел — он рано вставал, это она знала. Постояла. Думала: зайти и спросить, до которого часа Владислав был здесь? Борис скажет что угодно, что Владислав попросит. Это она тоже знала. Она повернула и пошла к «Берёзе». Нет смысла спрашивать у Бориса. Есть смысл отдать образец земли из стеблей Мазурову — и это она уже сделала. Есть смысл сказать ему про Нину — и это тоже сделает. Есть смысл не быть пассивной. Это она могла. Владислав пришёл в восемь — без звонка, как всегда. В дверях стоял с бумажным пакетом, хлеб торчал сверху. Куртка нараспашку. Лицо спокойное — не нарочито спокойное, а просто такое, каким оно бывает, когда человеку некуда торопиться и не перед кем притворяться. — Нина уже открылась, — сказал он. — Взял хлеб. Она отступила. Он зашёл, поставил пакет на стол, не посмотрев на букет, — и прошёл к плите. Взял чайник, проверил воду. Знал, где чайник. Знал, где кружки. Знал, что она будет пить чай, а не кофе, если предложить. Двадцать шесть лет — он знал это всё. — Ты плохо выглядишь, — сказал он. — Не спала. — Понятно. — Он достал хлеб, нашёл нож сам, не спрашивая. Начал нарезать — ровно, терпеливо. — Я поговорил с Лукиным. Скажи, что нехорошо. Можешь выйти к десяти. Она смотрела на его спину. — Ты поговорил с Лукиным. — Да. — Он обернулся. Поставил тарелку с хлебом перед ней. — Это проблема? — Нет. Он сел напротив. Между ними — стол, тарелка, хлеб. И букет в стакане воды: ромашки, клевер, синяя мелочь. Он посмотрел на цветы наконец. Взгляд был спокойный, без вопроса — как будто букет стоял здесь сто лет и было бы странно, если бы его не было. — Понравились? — спросил он тихо. — Да, — сказала она. Потому что другой ответ потребовал бы объяснений, к которым она ещё не была готова. Он кивнул. Взял кружку. Пил чай — не торопясь, смотрел в окно. Это было так знакомо, что у неё что-то сжалось за грудиной: не сентиментальность — страх. Страх от того, как сильно это всё похоже на нормальную жизнь. — Владислав. — Она не подняла взгляд от стола. — Где ты был вчера вечером? — У себя. Потом к Боре зашёл. — Пауза. — Почему? — Просто спрашиваю. — Хорошо. — В его голосе не было ни защиты, ни удивления. Просто принял вопрос и ответил. Как человек, которому нечего скрывать. Или как человек, который умеет отвечать так, чтобы это звучало именно так. Она съела немного хлеба. Он убрал посуду — без просьбы, сам, поставил в мойку. Потом вернулся. Встал за её спиной — не вплотную, но близко, в том расстоянии, которое у него было всегда, своим. Она почувствовала его прежде, чем он что-то сказал. Тепло. Присутствие. Знакомое давление, от которого тело хотело расслабиться — рефлекс, выработанный за двадцать с лишним лет. — Ты что-то думаешь, — сказал он. — Нет. — Светлана. В том, как он говорил её имя, было что-то, что не укладывалось в слова. Не нежность и не угроза — весомость. Как будто имя было не просто именем, а утверждением: *ты моя*. Всегда говорил «Светлана» — никогда «Света». С детства. Она привыкла. Но сейчас, после ночи без сна, после земли в стеблях и следа на ступени, она слышала это иначе. Он наклонился — совсем чуть — и убрал прядь волос с её плеча. Пальцем, бережно, как убирают с чего-то своего. Этот жест существовал раньше её страха. Раньше сомнений. Он существовал с той жаркой ночи, когда ей было восемнадцать, и они сидели у реки, и он убирал волосы с её лица, потому что ветер мешал. Тело помнило: этот жест значит безопасность. Голова теперь говорила другое. Она чувствовала его за спиной — тепло, высоту, близость. Не злость, не страх — что-то, что было одновременно и тем и другим. Она знала, что если повернётся, он будет смотреть на неё так, как смотрит всегда: как будто она единственная вещь в комнате, на которую стоит смотреть. И от этого взгляда она не умела защититься — ни сейчас, ни в восемнадцать, ни в двадцать три. Поэтому она не повернулась. Стояла лицом к окну и чувствовала его присутствие за плечом. Его дыхание. Запах — кожа, лес, что-то смолистое. Тот же запах, что в стеблях цветов, которые стояли на её столе. Она думала: это один и тот же человек. Тот, который убирает волосы с плеча. И тот, который нарвал цветы в ночном лесу. — Ты злишься на что-то, — сказал он тихо. Совсем близко. — Нет. — Светлана. — Голос стал ещё тише, почти в ухо. — На меня? Она почувствовала, как напряглась спина. Не потому что испугалась — потому что не испугалась, и это было страшнее. Потому что часть её хотела повернуться, опереться о его плечо, сказать «нет, не на тебя». Тело помнило это как облегчение. Тело было дурой. — Нет, — сказала она. Ровно. — Иди, — сказал он мягко. — Тебе надо отдохнуть. Я предупрежу Лукина. Она медленно встала. Он не отступил сразу — секунда, в которую они стояли очень близко: она спиной, он за плечом, между ними почти не было воздуха. Она слышала его дыхание. Ровное. Спокойное. Совершенно спокойное. Потом он отошёл — без слов, просто отошёл к окну. — Зайду вечером, — сказал он. Не вопрос. — Хорошо, — сказала она. Она зашла в ванную, закрыла дверь и держала ручку, пока не услышала, как хлопнула входная дверь. Потом стояла у зеркала и смотрела на своё лицо. Оно выглядело нормально. Это тоже пугало. Он нарезал ей хлеб. Он убрал волосы с плеча. Он договорился с Лукиным, чтобы она вышла позже. Всё это было заботой. Настоящей, бытовой, такой, от которой теплеет. И всё это было тем, что не даёт думать ясно. В «Берёзе» её ждал Мазуров. Он стоял у стойки — с кофе из кафе, в куртке, как будто только что с улицы. Когда она зашла, он посмотрел на неё тем коротким взглядом, которым проверяют состояние. — Карпов уехал утром, — сказал он. — Трошин проводил. — Я слышала. Она прошла за стойку. Открыла бронирования, начала проверять — привычка, руки работали сами. — Про след. — Он подошёл к стойке. — Я проверил троих с похожим рисунком подошвы. Семёнов — ростом не подходит, след был бы мельче. Борис Сомов — ближе, но он был дома, Гусева видела свет до одиннадцати. — Пауза. — Третий — вы сами назовёте. — Горин, — сказала она. Тихо. Слово весило больше, чем обычно. — Да. Где он был вчера вечером? — Сказал, что у себя. Потом у Бориса. — Сказал вам? — Утром. Заходил. Мазуров смотрел на неё. Не осуждающе — просто фиксировал. Это было почти хуже суда. — Светлана. Я не буду говорить вам, что делать. Но защищать кого-то из привычки — это другое, чем знать, что он не виновен. Это разные вещи. — Я это понимаю. — Хорошо. — Он взял кофе. — Если вспомните что-то конкретное — любое — позвоните. Он уже поворачивался, когда она сказала: — Он принёс мне цветы ночью. Букет. Стебли в земле — лесной, не береговой. С той тропы. Мазуров остановился. Обернулся. Смотрел. — Вы проверили? — Да. Запах, состав — торф, хвоя. И след на ступени. Носок правой ноги, стёртость с внешней стороны. — Букет у вас дома? — Да. — Пришлю человека взять образец земли. — Он говорил ровно, как будто она сообщила рабочий факт. — Если не против. — Не против. Он смотрел на неё ещё секунду. Потом: — Почему вы мне это говорите? Вопрос был точным — она не ожидала его. Думала: он просто примет, как принимал всё остальное. Но он спросил. — Потому что не могу не говорить, — сказала она. Это было честно. Может, слишком честно. Но другого ответа у неё не было. Он кивнул — один раз, медленно. Не благодарность. Что-то другое. Как будто этот ответ что-то ему объяснил — не про букет, а про неё. — Он придёт сегодня вечером? — спросил он. — Сказал, что зайдёт. — Хорошо. — Пауза. — Вы можете позвонить мне. Если что-то. — Если что-то — что? Он не ответил на этот вопрос. Просто посмотрел на неё — светлые, усталые глаза, которые умели смотреть без лишнего движения — и вышел. Она стояла у стойки и думала: час назад он нарезал ей хлеб. Сейчас из этого хлеба выросла улика. Она сама её отдала. Даша появилась в половину одиннадцатого. Посмотрела на Светлану. — Ты тоже не спала? — Нет. — Карпов уехал? — Утром. — Ну и хорошо. — Даша открыла бронирования. — Трошин дело закрыл. Слышала? — Слышала. — А следователь? — Работает. Даша хмыкнула — не зло, просто устало. Она была из тех, кто не вникал: работает — значит работает. Деревня жила по такой логике, Даша жила так же. Не потому что злая. Просто устала от того, что не меняется. Светлана смотрела в экран. Думала: Даша заселяла нескольких из пропавших — кого-то точно видела, разговаривала, давала ключи. И не помнила, потому что не давала себе помнить. Проще. В обед Нина Захарова зашла за кофе. Обычный визит — Нина появлялась в «Берёзе» трижды в неделю «по делам», которых никогда не было, кроме разговоров. Светлана принесла стакан, поставила. Нина говорила про Карпова (слава богу, уехал), про Трошина (мыл машину у реки в странное время), про каких-то туристов с лишними вопросами. — ...а та девочка из прошлого сезона, — сказала Нина, помешивая кофе, — ну, та что с подругой приехала, потом подруга не вернулась... Светлана перестала печатать. — Сорокина? — Нет, вторая. Ну та, которая уехала. — Нина не помнила имён, но помнила всё остальное. — Я её видела однажды вечером. У пристани. Она шла от воды. — Одна? — Нет. — Нина поставила стакан. И сразу же: — То есть я не уверена. Темно было. Я плохо вижу. — Нина Петровна. — Светлана, я не утверждаю. — Нина поправила воротник. Смотрела в стол — не на Светлану. — Просто кто-то шёл рядом. Высокий. Больше ничего не скажу, потому что не знаю точно. Это давно было. — Он говорил с ней? — Я же говорю — темно. — Нина убрала кошелёк. — Ты не говори никому, что я говорила. Я могла ошибиться. Это не мои дела. — Из местных он был? Нина остановилась у двери. Спиной. Секунда. — Не знаю, — сказала она. — Правда не знаю. Вышла. Быстро — для Нины очень быстро. Светлана стояла у стойки и смотрела на закрытую дверь. Нина не смотрела на неё, когда говорила. Это само по себе кое-что значило. Нина смотрела на кого угодно и куда угодно, она не умела молчать, не умела отводить взгляд — за исключением тех случаев, когда знала что-то важное и боялась, что лицо выдаст. Высокий. Рядом с Сорокиной у пристани вечером, в прошлом сезоне. Нина видела это и молчала год. Не потому что злая. Потому что деревня умеет молчать — все умеют, даже самые болтливые. Про важное — молчат. Высокий. Нина не назвала имени. Может, правда не разглядела. А может — разглядела. И именно поэтому взяла слова обратно, именно поэтому вышла быстро, именно поэтому смотрела в стол, а не в лицо. В три часа они оказались в холле «Берёзы» вдвоём. Владислав зашёл с расписанием от Лукина — обычная причина. Встал у окна, пока она искала нужный лист. Это заняло три минуты, и все три он стоял тихо — руки в карманах куртки, смотрел на улицу. Мазуров вошёл через боковую дверь в двадцать минут четвёртого. Он остановился в дверях. Увидел Владислава. Владислав медленно обернулся. Между ними — несколько метров и стойка, за которой стояла Светлана. Она почувствовала это как физическое: два поля давления с разных сторон, и она в центре. — Горин, — сказал Мазуров. Ровно, как называют пункт в списке. — Мазуров. — Владислав не развернулся полностью — только голову. Так смотрят на что-то, что не заслуживает разворота. Мазуров подошёл к стойке. Встал сбоку — не к Светлане, а между ними, так что она оказалась чуть позади. Это было точно, как всё, что он делал: занял позицию. — Вопрос, — сказал он. — Вчера вечером. После десяти вы где были? Владислав обернулся полностью. Посмотрел на Мазурова — спокойно, без спешки. Тот взгляд, который она знала: не агрессия, не защита. Оценивание. — Дома. Лёг рано. — До Бориса вы были у себя? — Да. Один. — Понятно. — Мазуров кивнул. — Я проверяю всех, кто мог быть на тропе к смотровой вчера ночью. На месте нашли след. — Меня там не было. — Хорошо. — Мазуров убрал телефон, который и не доставал. — Тогда у нас всё. Владислав не двинулся. Стоял — большой, тёмный, спокойный — и смотрел на Мазурова с тем молчанием, которое было тяжелее слов. Потом перевёл взгляд на Светлану. Медленно. Как будто переключил канал — и теперь Мазуров перестал существовать, существовала только она. — Зайду вечером, — сказал он ей. Негромко. Констатация, не вопрос. Это не было для Мазурова — это было для неё, но Мазуров стоял рядом и слышал. — Хорошо, — сказала она. Он вышел. Дверь закрылась. В холле стало тише — не тихо, а именно тише. Как будто ушло что-то, занимавшее место. Светлана выдохнула — и только тогда поняла, что задерживала дыхание. Плечи болели: она держала их прямо всё это время, ни разу не позволив опуститься. Она думала: всё это время, пока они разговаривали, она стояла между ними — буквально, физически — и чувствовала с одной стороны тепло, с другой давление. Владислав у окна, Мазуров у стойки. Оба смотрели на неё — по-разному, но оба. Владислав — как на то, что ему принадлежит и всегда будет принадлежать. Мазуров — как на источник информации, который начинает иметь значение само по себе. Она не знала, какой взгляд труднее выносить. Мазуров стоял у стойки. Смотрел на закрытую дверь — несколько секунд, молча. — «Зайду вечером», — повторил он. Без интонации. — Это его манера. — Я знаю. — Он посмотрел на неё — внимательно, коротко. — Вы в порядке? — Да. — Хорошо. — Он не стал спорить. Не потому что верил — а потому что знал: если она говорит «да», значит справляется. Или хочет справляться. — Нина Захарова была сегодня? — Была. В обед. — Сказала что-то? Пауза. Короткая — но он заметил. Он всегда замечал. — Она видела Сорокину у пристани вечером. В прошлом сезоне, перед тем как та перестала выходить на связь. Говорит, рядом шёл кто-то высокий. Потом взяла слова обратно — темно, плохо видела. Мазуров молчал несколько секунд. — Она назвала имя? — Нет. — Вы ей верите? — Верю, что видела. — Светлана помолчала. — Не верю, что случайно взяла слова обратно. — Я поговорю с ней. — Он сделал пометку в телефоне. — Вы хорошо сделали. Это не было комплиментом. Это было: *правильное решение, продолжайте*. Она злилась на то, как это прозвучало — и не злилась. Потому что он был прав. Потому что «хорошо сделали» от него звучало иначе, чем «молодец» от Лукина — честнее и без тепла, которое хочет что-то взамен. Он ушёл. Она осталась у стойки с ощущением, которое не умела назвать. Не облегчение и не вина. Что-то между. Она думала про слово «хорошо сделали». Он сказал это — ровно, без интонации. Не «молодец», не «спасибо». Просто: правильное действие, зафиксировано. Так говорят коллеге, которому доверяют суждение. Она злилась на это — и при этом понимала: именно это ей и нужно. Не утешение. Честность. Владислав давал утешение. Уверенно, тепло, по-настоящему. И она сейчас с трудом могла вспомнить, когда это перестало быть достаточно. В пять часов позвонил Мазуров. — Я в городе, — сказал он. — Буду поздно. Есть Оксана Крылова — та, что уехала после Сорокиной. Испугалась и уехала, не подавала заявлений. Я её нашёл. Светлана поставила локти на стойку, оперлась лбом на ладонь. — Что она говорит? — Пока немного. Но даёт описание. Мужчина, с которым Сорокина разговаривала в последний день. — Пауза. — Высокий. Тёмноволосый. По её словам, знал лес — говорил про маршруты, предлагал показать тропу к базе. Она видела его рядом с Сорокиной дважды. Высокий. Тёмноволосый. Знал лес. У неё пересохло во рту — не испуг, что-то другое. Холод, который начинается за ребрами и идёт вниз. — Это описание, — сказала она. — Под него подходят несколько человек. — Да, — согласился он. — Я это знаю. — Короткая пауза. — Вечером — не открывайте без необходимости. Это просьба, не приказ. — Он сказал, что зайдёт. Молчание длиннее обычного. — Я знаю, — сказал он наконец. — Решайте сами. Она смотрела в окно. Деревня вечерняя — последний свет на реке, кто-то с удочкой у пристани, туман начинает подниматься с воды. Красиво. Каждый вечер красиво. Деревня не меняла этой привычки. Она убрала телефон. Высокий. Тёмноволосый. Знал лес как местный. Это не имя. Это не доказательство. Но это уже третий источник. Нина — вечером у пристани, видела молча. Карпов — слышал шаги на тропе, испугался. Оксана Крылова — из города, не из деревни, не встроенная в систему молчания — говорит то же слово через год после того, как уехала напуганной. Три источника, одна деталь. Высокий. Светлана думала: она может не открывать вечером. Сослаться на усталость, на плохое самочувствие. Он поймёт — или примет как данность, или придёт снова завтра. Он всегда приходил снова. Это было его главным свойством — он всегда возвращался. Всегда был рядом. С детства и до сих пор, неотступно, как деревья у дороги, как туман над рекой. Как что-то, что ты не выбирал — оно просто было. Она думала об этом в восемь, когда раздался стук. Три удара. Одинаковые. Его. Она открыла. Он стоял без куртки — значит, от себя, близко. Смотрел на неё так, как смотрит всегда: как на единственное, на что стоит смотреть. Серые глаза, закрытые, внимательные. — Сказал, что зайду, — проговорил он. — Я помню. Она отступила. Пропустила. Он прошёл мимо — в прихожей тесно, его плечо в сантиметре от её плеча, и она почувствовала тепло. Запах: лес, кожа, хвоя. Тот же, что в стеблях букета. Она сглотнула. Они сели на кухне с чаем. Он не спрашивал, как она — просто сел. Разлил. Поставил кружку перед ней. Это всё делалось тихо и привычно, как будто он сидел здесь каждый вечер последние двадцать шесть лет. Может, так и было — почти. Она держала кружку обеими руками. Смотрела в чай. Он сидел напротив — большой, спокойный, знакомый. Под его взглядом она всегда чувствовала что-то: не неловкость, не давление — скорее весомость. Как будто его внимание имело физическую массу. — Устала, — сказал он. Не вопрос. — Да. — Ляжешь рано? — Наверное. Он кивнул. Пил чай. Смотрел в окно — деревня за стеклом: темнота, пятно света у Нины, берёзы у забора. Всё как всегда. Как будто ничего не менялось. Она думала про «высокий, тёмноволосый, знал лес». Про то, как Мазуров произнёс это — ровно, без акцента. Про то, как Нина отвела взгляд. Думала про землю в стеблях и след на ступени. Он сидел напротив и ничего не знал о том, что она думает. Или знал — и именно поэтому молчал. — Ты помнишь Алину Сорокину? — спросила она. Тихо. Не подняла взгляд от кружки. Секунды не прошло. — Нет, — сказал он. Голос — ровный. Абсолютно ровный. Она подняла взгляд. Он смотрел на неё. Серые глаза, открытые, внимательные. Без лишнего движения, без тени. Спокойно — так же, как всегда. Тот, кто не помнит человека, думает. Хотя бы секунду — листает в голове, примеривает имя к лицу. Он не думал. Он ответил раньше, чем имя успело осесть. Именно так отвечают не когда не знают, а когда заранее знают, что скажут. Когда ответ уже готов. Она опустила взгляд. Чай в кружке остыл. Он назвал её по имени — «Светлана» — тем голосом, который умел делать мир понятным. Тем же голосом говорил когда-то: *я здесь, всё в порядке*. Тридцать лет она слышала это как правду. Тридцать лет это работало. — Ещё чаю? — спросил он. — Нет. Спасибо. Голос у неё был ровный. Она сама удивилась. Он встал, убрал кружки. Нашёл куртку. У двери остановился. — Завтра зайду? — спросил он. — Я позвоню, — сказала она. Это было первый раз, когда она не сказала «хорошо». Он посмотрел на неё — одну секунду, с тем выражением, которое она не умела читать и всегда объясняла себе как угодно. Как заботу. Как привязанность. Как всё, что угодно, только не то, чего боялась. — Ладно, — сказал он. Вышел. Она закрыла дверь. Стояла в прихожей и слышала, как его шаги уходят по улице — тихие, ровные, неторопливые. Как человек, которому некуда торопиться. Который знает: он придёт завтра. И послезавтра. Потому что он всегда приходил. Она вернулась на кухню. Посмотрела на стол — две кружки убраны, чисто. Букет в стакане воды. Ромашки к вечеру начали чуть подвядать — края лепестков загнулись внутрь. Завтра утром приедет Мазуров. Привезёт описание Оксаны. «Высокий, тёмноволосый, знал лес». А час назад Владислав сидел напротив и ответил «нет» раньше, чем она закончила вопрос. Она не знала, что делать с этими двумя вещами одновременно. Не знала — но уже понимала, что «не знаю» — это тоже ответ. Просто не тот, который ей нравится. Она погасила свет на кухне. Постояла в темноте — ромашки в стакане белели. Букет он принёс. Земля в стеблях — лесная, с той тропы. Завтра у неё возьмут образец и пришлют в лабораторию. Она легла. Долго смотрела в потолок. Думала про то, как он сказал «ладно» — первый раз за сколько-то лет, когда она не сказала «хорошо» автоматически. Как он принял это. Тихо, без возражений, без «почему». Просто — ладно. Может, это тоже что-то значило. Может, он умеет ждать не только потому что спокойный по природе. А потому что давно знает: она никуда не денется. Что бы ни случилось — она здесь. В этой деревне, в этом доме, в этом расстоянии двадцати минут ходьбы от него.