Я не дам тебе уйти

Светлана проснулась раньше будильника. Окно было уже светлым — серым, ровным, без солнца. Она лежала неподвижно секунд двадцать, потом поняла, что не заснёт, и встала. Сон не получился этой ночью. Она проваливалась и выныривала четыре раза, и каждый раз — одно и то же: лицо Владислава, когда она спросила про Сорокину. Слово «нет», сказанное без паузы. Как будто оно было приготовлено заранее и просто ждало своего момента. Имя не успело осесть в воздухе — а ответ уже был. Она лежала в темноте и пыталась найти хоть одно объяснение, которое держалось бы. Не находила. Владислав мог знать про Ветрову из деревенских разговоров — это она уже выяснила, у него было объяснение. Но Сорокина — совсем другое. Другой сезон, другое имя, другая история. Откуда у него скорость? Не пауза перед ответом, не «Сорокина? А, та, которая...» — просто «нет», как выключатель. Как будто вопрос был ожидаем. Она умылась холодной водой. Оделась. Вышла из дома раньше обычного на час. Река утром пахла холодом и тиной. Туман стелился над водой — низкий, плотный, красивый так, как умеет быть красивым только то, что может обмануть. Светлана шла по берегу, не глядя на пристань. Она избегала смотреть на неё уже неделю и не анализировала зачем. В «Берёзе» Даша уже сидела за стойкой. Посмотрела на Светлану, секунду помолчала, протянула кофе. Без слов — а Даша без слов не бывала почти никогда. — Спасибо, — сказала Светлана. — Нина Захарова с утра рассказывала, что вы вчера долго сидели с этим московским. — Даша смотрела в экран. — Рядом стоял Евстигнеев. Значит, вся улица знает. А улица — это деревня. Светлана взяла кофе, встала у окна. На парковке уже стояла машина Лукина. Тоже пришёл рано. День пошёл, как обычно. Три заезда, мелкая неразбериха с одним бронированием, звонок насчёт лодки. Она всё делала на автопилоте, пока думала о другом. Тело знало эту работу наизусть, оно справлялось. Но взгляды она чувствовала. Не враждебные — это было бы легче. Осторожные. Взвешивающие. Женщина с соседней улицы поздоровалась у ворот — слишком гладко, без болтовни, которая обычно прилагалась к приветствию. Старый Семёныч у хозяйственного спросил, долго ли «этот московский» задержится, и в голосе была та нарочитая небрежность, с которой говорят подготовленные фразы. Цыганков прошёл мимо ворот, не помахав — а он всегда махал, даже нетрезвый. Даша за стойкой весь первый час говорила только про работу. Даша, которая обычно заполняла тишину всем, что видела, слышала и придумала по дороге. Это само по себе было знаком. После обеда заехала пара из Москвы — молодые, с рюкзаками, воодушевлённые. Спрашивали про тропу к смотровой, про рыбалку, про баню. Светлана отвечала улыбаясь, давала листовку с маршрутами, желала хорошего отдыха. Смотрела, как они уходят с чемоданами к домику у реки, и думала: они не знают ничего. Они приехали за тишиной и фотографиями. Получат и то и другое. Может быть. Деревня не обвиняла. Деревня пересматривала свои расчёты. Светлана была в них новой переменной, которую ещё не разобрали по полочкам. К одиннадцати она заняла место у бокового окна в коридоре — оно смотрело в холл со стороны кабинета Лукина. Мазуров пришёл через боковую дверь. Лукин накануне сообщил ей деревянным голосом: «Следователь будет в одиннадцать, если что — позову». Не позвал. Но через стекло было видно достаточно. Трое в комнате. Лукин за столом, Трошин в углу — явно лишний, но не уходил. Мазуров напротив, прямой, не опирающийся ни на что. Он всегда такой — как будто привычка сидеть расслабленно была отучена давно и намеренно. Мазуров спрашивал. Лукин отвечал без задержки — деловой, спокойный, хозяин дела, которому нечего скрывать. Скрещенные руки говорили другое. Мазуров кивнул и спросил снова — другими словами, но Светлана видела по корпусу, что это тот же вопрос, только вывернутый. Лукин переставил локти. Объяснял что-то, жестикулировал. Трошин наклонился из угла, что-то вставил — пытался разредить воздух. Мазуров перевёл взгляд на него, не поворачиваясь. Только глаза. Трошин убрал локти и замолчал. Потом Мазуров положил на стол лист бумаги. Лицом вниз. Ждал. Лукин смотрел на него, не тянулся. Мазуров перевернул сам. Что на листе — она не видела. Зато видела лицо Лукина: как что-то за глазами сдвинулось и закрылось. Не паника — что-то плотнее, холоднее. Он сказал несколько слов. Коротко. Мазуров кивнул. Трошин снова попытался помочь. Мазуров снова посмотрел на него с той же ровной, нескорой пустотой. Трошин не договорил фразу. Двадцать минут. Лукин проводил Мазурова к боковой двери. Его осанка говорила: «рабочий разговор, всё в порядке». Руки, прижатые к бокам, говорили что-то другое. Когда оба вышли, Лукин вернулся к столу и стоял над ним секунд десять, глядя на пустую поверхность. Лист Мазуров забрал. Светлана отошла от окна. Система трещала. Пока держалась. Но что-то в кабинете стало иначе после этого разговора, и Лукин это чувствовал лучше неё. В обед она пошла к Нине за водой. Цыганков сидел у входа на своём чурбаке, курил. Когда она поравнялась — что-то в нём задеревенело. — Пётр. Он кивнул, не поднимая глаз. — Ты говорил с Мазуровым? — Нет. — Слишком быстро. — Он тебя найдёт. Он всех находит, — сказала она, и это была правда, не угроза. Молчание. Цыганков крутил окурок. Она почти прошла мимо — потом остановилась. — Я не прошу тебя ему говорить. — Она понизила голос. — Просто: та ночь, когда Сорокина была. На тропе к смотровой — ты видел кого? Он поднял голову. Глаза красные — не только от выпивки. — Я у реки был, не спалось. Видел. — Владислава? Пауза. Слишком долгая, чтобы быть нейтральной. — Не знаю, — сказал он наконец. — Темно. Высокий. Но походка... — Замолчал. Затушил сигарету о край чурбака. — Владислав ходит по-особому — с коленом у него давно. Чуть переваливает на правую. Этот — иначе. — Как иначе? — Просто иначе. — Он смотрел на землю. — Ровнее, что ли. Быстрее. — Поднял голову, посмотрел на неё впервые за весь разговор, и во взгляде у него было что-то совсем не похожее на его обычную нервную пустоту. Что-то осознанное, испуганное и при этом твёрдое. — Я не хочу проблем. У меня судимость, меня первого возьмут. Но я видел что видел, и это — не он. — Мне верить тебе? — Это твоё дело. — Он встал. — Не говори, что я сказал. Прошу. Ушёл внутрь, не дожидаясь. Светлана стояла у входа. В руке — бутылка воды, которую она успела всё-таки купить. *Не он. Или не один.* Она повторяла это про себя, пока шла обратно. Картина, которую она выстраивала осторожно, по деталям, не рассыпалась — но появилась трещина. И из этой трещины тянуло холодом в другую сторону. Смену она дотянула. В шесть вышла через боковую дверь. Владислав стоял у стены — чуть в стороне от парковки, смотрел на реку. Когда услышал дверь, повернулся. Лицо спокойное и тёплое, как обычно. В руке — бумажный пакет. Что-то горячее внутри. — Подумал, не обедала, — сказал он. Он был прав. Не обедала. — Не нужно было. — Знаю. Пошёл рядом, не спрашивая направления. Он никогда не спрашивал. Знал её маршрут наизусть — она и сама не знала когда именно это случилось. — Лукин сегодня в не своей тарелке, — сказал Владислав через минуту молчания, не поворачивая головы. Она промолчала. — Трошин опять языком мотал? — Мазуров взял своё, — сказала она. — Я не в комнате была. Владислав кивнул — ровно, как будто это был ожидаемый ответ. Не давил. Он никогда не давил. Это в нём и было самым сложным: он никогда не задавал вопрос, который реально хотел задать. Он просто оставался рядом — и знал всё равно. У её ворот она взяла у него пакет — хотела сказать спасибо и зайти. Он не отступил. Слишком близко. Не угрожающе — на шаг ближе нужного. Так он стоял с ней всегда: на расстоянии, где она чувствует его тепло, привычный запах — смола, свежий воздух, что-то своё, что осталось неизменным с детства. Это расстояние было нормальным двадцать лет. Сейчас что-то в нём стало другим, хотя он не менялся ни на сантиметр. — Устала, — сказал он. — Не спала. — Знаю. Она подняла голову и посмотрела на него. Он смотрел на неё так, как смотрит всегда — как будто она место, которое ему принадлежит по какому-то старому, никем не подписанному соглашению. Без злобы в этом взгляде. Без угрозы. Просто — собственничество, принятое как данность. — Владислав. — М. — Зачем ты здесь? Не агрессивно. Она не умела с ним агрессивно — даже сейчас, даже с тем, что она знала, с именем Сорокиной и скоростью его «нет». Он чуть наклонил голову. — Принёс поесть. Хотел видеть, как ты. — И? — И хотел тебя видеть. — Просто. Без украшений. Она должна была отступить. Поставить ворота между собой и им, сказать спокойной ночи, войти. Не сделала этого. Он протянул руку и убрал прядь у неё с виска — не задержав, не погладив, просто мимолётный контакт у виска. Пальцы тёплые. Привычные. Прикосновение попало на кожу — и её тело отозвалось раньше, чем голова успела сказать что-нибудь: потянулась к нему, инстинктивно, как тянется к чему-то, к чему тянулась годами. К теплу. К своему. Она мгновенно разозлилась на себя. — Не надо, — сказала она. Он убрал руку. Не отошёл. Смотрел на неё серыми глазами — спокойно, без торопливости. Видел что-то. Она не знала, что именно он видел, но чувствовала это — как чувствует кожа взгляд, который задерживается. Он что-то заметил в ней — в том, как она не отступила, в том, как её рука сжала пакет чуть крепче, в этой долей секунды, когда её тело тянулось и её голова останавливала. Он заметил — она видела это по тому, как изменилось его молчание. Оно стало чуть более насыщенным. Он не сказал ничего об этом прямо. Он никогда не говорил прямо. Но он дал ей понять, что заметил — одним только тем, что остался стоять. — Что случилось сегодня? — спросил он. — Ничего. — Светлана. — Её имя в его голосе — не требование, не угроза. Просто: *я вижу, не надо*. Злость поднялась горячей волной, и это было лучше, чем то, что было секунду назад. Злость — стена. На неё можно опереться. — Мне надо зайти. — Хорошо. — Но он стоял ещё секунду — тёплый, тихий, чрезмерно близкий. Потом: — У тебя в сарае проводка барахлит, Лукин говорил на прошлой неделе. Я гляну. — Не нужно. Всё работает. — Не работает. Иди ешь. — Он уже шёл в обход дома — так, словно это было решено. Словно её ворота его не касались. Она стояла на крыльце с пакетом и злостью и его пальцами на виске, которые она всё ещё ощущала. Хотела его окликнуть, сказать, чтобы убирался, не лез. Не окликнула. Зашла. Минут через десять из сарая донеслись звуки — методичная, нескорая работа. Щёлкнул рубильник. Пауза. Щёлкнул снова. Она ела стоя у плиты, слушала, как он не уходит, и злилась на него — и на себя тоже, за то, что не выгнала. Вот как это устроено. Не через силу, не через страх. Через постоянное присутствие. Через то, что он всегда был — у ворот, в сарае, на шаг позади, у реки в рассвет, у гостевого дома в вечер. Пока его присутствие не стало воздухом, и его отсутствие начало казаться неправильным. Она слышала его в сарае — конкретные, знающие движения. Он знал, где у неё щиток, где запасной провод, куда лезть. Он знал это, потому что был здесь раньше, до неё, при её матери, после, всегда. Это не угроза — это история. И история делала всё сложнее, потому что угрозу можно оттолкнуть, а от истории так не уйдёшь. Она знала про это. Она понимала механику — несколько недель уже понимала, называла правильными словами. И всё равно: когда его пальцы коснулись её виска, её тело захотело прислониться. Просто от усталости, от того, что он свой, от того, что она не спала и устала бояться и думать. Это желание было реальным, телесным, и стыд за него был таким же — не абстрактным, не «мне не следует». А «я хочу, и я знаю, что знаю, и всё равно хочу», и это хуже всего остального вместе взятого. Она понимала, что тело не глупее головы — просто оно живёт в другом времени. Тело помнило его таким, каким он был десять лет назад. Голова знала то, что появилось за последние недели. Пока они не синхронизировались, и это несовпадение было её главной проблемой — не Мазуров, не Лукин, не расследование. Это. Когда он постучал в дверь, она ответила «спасибо» через дерево, не открывая. — Готово, — сказал он. — Позвони, если что. Она услышала его шаги, потом тишину. Подождала двадцать минут. Потом вышла. Мазуров снимал комнату у Марьи Петровны, в конце главной улицы. Светлана была там однажды — ночью Карпова. Знала дверь. Он открыл через полминуты, без вопроса. — Можно? Посторонился без слова. Внутри: стол с бумагами, ноутбук, чашка с холодным чаем. Он сел на стул, она на табурет напротив. Комната маленькая — лампа на столе жёлтая, тесная. Запах старого дерева и его куртки на спинке стула. — Расскажу, что помню, — сказала она. — Про туристов. Не по журналу — по памяти. То, что Лукин не писал или писал неправильно. Мазуров взял ручку. Молчал. Она говорила двадцать минут. Новиков: рюкзак маленький для трёх ночей, спросил про тропу к заброшенной базе в первый же вечер. Она отговорила. Он кивнул и не возвращался. Но время заезда в журнале стояло вторник — а она помнила среду точно, потому что был двойной заезд и накладка, и она ставила его вторым. Ветрова: журнал говорил двенадцать тридцать, а заселяла её в десять, прервав звонок с поставщиком — помнила раздражение и свои слова «секунду, перезвоню». Сорокина: в журнале — одна. При заселении её провожал мужчина. Не зашёл, не расписался. Пока она открывала папку с документами — он уже ушёл. Она решила, что это парень. Больше не думала. Мазуров писал. Спрашивал точно: не «как выглядел», а «его рост относительно дверного проёма». «Куртка — какой тип, спортивная или рабочая». «Что она сказала ему, когда он уходил». «Он первый открыл дверь или она». Она отвечала методично. Вспоминала слоями — сначала общее, потом детали, потом детали деталей. Он был высокий. Куртка тёмная, рабочая, со стёртыми локтями. Она зафиксировала это автоматически — потому что у Владислава такая же и глаз сам выхватывал. Сорокина назвала его по имени или нет — она не слышала. Но он шёл первым к двери, а она за ним. Это тоже что-то значило, хотя она не знала точно что. Когда она замолчала — Мазуров спросил ещё раз про Новикова: каким был его тон, когда он спрашивал про базу. Любопытным или деловым. Она думала секунду. Деловым. Как будто уже знал, куда идти, и просто уточнял детали. Мазуров записал это отдельно. — Это полезно, — сказал Мазуров, закрывая блокнот. Без «спасибо». Но это и было «спасибо» — в его системе. Потом он посмотрел на неё. Комната тихая. За окном где-то лает собака. Лампа даёт тесный жёлтый свет, который не добирается до углов. — Что случилось сегодня вечером? — спросил он. Она напряглась. — Ничего. — Вы держитесь иначе, чем утром. Она почти сказала что-то резкое. Удержала. — Горин был у вас, — сказал он. Не вопросом. — Принёс поесть. Починил проводку. — В сарае. Она посмотрела на него. Он смотрел обратно — тем своим ровным, медленным вниманием, мимо которого ничего не проходило. Его глаза были светлые в лампе, почти бесцветные. Он сидел в метре от неё, и в этом маленьком пространстве его присутствие было физически ощутимо — не приятно и не неприятно, а просто слишком конкретно. Как человек, который занимает воздух полностью. — Окно Марьи Петровны смотрит на вашу улицу, — сказал он. — Вы следите. — Я наблюдаю. Разница есть. — Пауза. — Он знал, где у вас рубильник? Она хотела сказать «он знает наш дом, это не подозрительно». Вместо этого сказала: — Да. Мазуров кивнул — коротко, себе, не ей. Она поняла, что он сделал отметку где-то внутри. — Он не угроза, — сказала она, не зная, кому это говорит — ему или себе. — Он просто всегда так был. Всегда знал, где что лежит, всегда приходил вовремя. — Я понимаю, что значит «всегда», — сказал Мазуров тихо. — Я спрашиваю не о том. Она посмотрела на него. В жёлтом свете лампы его лицо было усталым — не от сегодняшнего дня, а от многих дней, от работы, которая не заканчивается с отъездом из деревни. Он сидел прямо, как обычно, и смотрел на неё так, как смотрит на доказательство — не жестоко, просто точно. Без снисхождения и без жалости. Именно это её злило. Он не жалел её за то, что она путалась. Он не делал вид, что всё нормально. Он видел — и принимал это как факт, и ожидал, что она тоже примет. Это было бесцеремонно и правильно одновременно, и второе злило больше первого. Она злилась на него. За то, что видел. За то, что сидел в этой тесной комнате и видел именно то, что она прятала — не от него, от себя в первую очередь. За то, что его взгляд был не жалеющим и не мягким — просто точным. Это было хуже жалости. Это было хуже, чем если бы он что-то говорил. — Цыганков сегодня заговорил со мной, — сказала она — и злость в этом тоже была, в том, что она всё равно рассказывала. Мазуров сразу собрался — без движения, но она это почувствовала. — Он видел кого-то на тропе. В ту ночь, когда пропала Сорокина. Высокий. Но говорит — не Горин. Другая походка. — Прямо сказал — не Горин? — Сказал «может, не он» или «может, не один». Испугался, ушёл. — Пауза. — К вам сам не придёт. — Найду подход. — Он смотрел мимо неё, думал. — Если там был кто-то другой — или не один... — Тогда улики против Горина выстраиваются слишком правильно, — сказала она. — Или Цыганков видел правду, и Горин не был на этой тропе в ту ночь. Мазуров кивнул медленно. — Или Цыганков боится называть имя и говорит «другая походка», потому что это проще, чем сказать, кого он видел. Она подумала об этом. — Вы думаете, кто-то подставляет Горина? — спросила она. — Я думаю, что у меня пока нет ничего, что даёт однозначный ответ. — Он поднял на неё взгляд. — Описание Крыловой. Высокий, тёмноволосый, знал лес, предлагал показать тропу. Это подходит к трети мужчин в деревне. — Подходит к нему. — Подходит и к Борису Сомову. К Артёму Корнееву из лесного хозяйства, он работал здесь позапрошлый сезон. К нескольким другим. — Он смотрел на неё ровно. — Что вы сейчас чувствуете — облегчение или разочарование? Вопрос был клиническим, без интонации. Она не знала, что из двух. Не ответила. — Это не моя работа, — сказала она. Он почти улыбнулся. Почти. — Моя. Она встала. Комната была слишком тесной и лампа слишком жёлтой, и он смотрел на неё с тем вниманием, от которого хотелось уйти — не потому что плохо, а потому что он видел то, чему она ещё не давала имя. — Если вспомню ещё — скажу. — Звоните в любое время. — Пауза. — Ковалёва. Она обернулась. Он сидел за столом, ручка в руках, бумаги вокруг. — Спасибо, — сказал он. Тихо. Как будто это стоило усилий. Она вышла, не ответив. На лестнице у Марьи Петровны она остановилась на секунду. Над деревней было тихое небо — звёзды плохо видны из-за полосы облаков. Хорошая погода для того, чтобы что-то сделать и не оставить следов. Она подумала об этом и разозлилась на себя за то, что думает об этом. Потом сделала то, что решила сделать ещё когда шла к нему. То, за чем, собственно, и пришла, хотя называла это по-другому: она дала ему конкретную информацию, которой у него не было. Она действовала. Не из доверия — из злости на систему, которая заминала, из понимания, что молчать — это тоже выбор, и она не хотела этот выбор делать больше. Это было её решение, принятое самостоятельно, и она шла домой с этим ощущением — не лёгким, не правильным в привычном смысле, но своим. На улице стемнело. Она шла медленно. Слева — деревья, за ними река, её не видно, но запах есть. Она была на полпути домой, когда увидела Бориса Сомова. Шёл навстречу, не торопясь — но что-то в темпе изменилось, когда он её заметил. Чуть замедлился. — Светлан. — Кивок. — Поздно. — Тебя тоже. — Да так, Матвеичу кое-что занести попросил Влад. — Борис показал в сторону дальнего конца улицы, где жил старый Коренев. Пошёл рядом несколько шагов — им было по дороге. — Ты как вообще? — Нормально. — Ты не переживай, — сказал он, и в голосе была та нарочитая лёгкость, с которой говорят заготовленное. — Ну там, с Мазуровым, со всеми этими вопросами. Влад — он чистый, ты понимаешь. Нечего там. — Небольшая пауза. — Когда Новиков пропал — помнишь, двадцатое июня — Влад весь вечер у меня был. И ночью тоже, до часу минимум. Мы в нарды играли, он проиграл, злился на себя. Я хорошо помню. — Борис взглянул на неё сбоку. — Если кто спросит. — *Если кто спросит*, — повторила она. — Ну да. Ты знай, и всё. На углу они разошлись. Борис двинулся к дальнему дому, она — к своим воротам. Алиби было плотным. Борис помнил день, игру, то, что Владислав проиграл. Борис скажет это под запись, спокойно и подробно. Борис всю жизнь говорил то, что Владиславу было нужно — не потому что его просили, просто потому что так работала их дружба, и оба принимали это как данность. Она знала это с шестнадцати лет. Вопрос был другой: был ли Владислав там. Она остановилась у ворот. Цыганков: *другая походка, не он, или не один*. Борис: *весь вечер у меня был, до часу*. Если верить Борису — Владислав не мог быть на тропе к смотровой в ту ночь. Если верить Цыганкову — кто-то высокий там был, но не с его шагом. Оба варианта не помещались в одну картину без того, чтобы что-то не треснуло. Либо Борис лгал — по привычке, из лояльности, без вопросов. И тогда Цыганков видел Владислава и называет это «другой походкой», потому что боится. Либо Борис говорил правду, и тогда кто-то другой был там той ночью — и следы сапог, и описание Крыловой, и молчание Нины у пристани складывались слишком ровно. Как будто кто-то их укладывал. Или они складывались сами — потому что Владислав и правда там был. Просто не в ту ночь. Она достала телефон. Написала Мазурову: *Борис Сомов говорит, что Горин был у него в ночь с 20 на 21 июня. До часу ночи. Сам к вам не придёт, если не спросить напрямую.* Отправила. Убрала телефон. Сарай светился — она забыла выключить. Зашла, щёлкнула. В темноте — запах дерева, смолы, его работы. Она стояла там секунду, в темноте, в запахе смолы и его работы. Если алиби настоящее — всё становится сложнее. Не проще. Потому что тогда в этой деревне есть кто-то ещё, кого она не видела и не считала, кто знает лес и тропы и умеет быть незаметным. Или Владислав не один — и это страшнее, чем если бы он был один. Она вышла, зашла в дом, легла не раздеваясь. Лежала на спине и смотрела в потолок. Деревня за окном была тихой, как всегда. Река шла своим путём. Туристы в домиках у берега, наверное, уже спали — они приехали отдыхать, и деревня была красивой, и ничего плохого с ними не случится, скорее всего. Скорее всего. Оба варианта не давали спать. Один говорил: Владислав виноват, Борис лжёт как умеет, и это можно проверить — потому что у лжи всегда есть край, который рвётся при нажиме. Мазуров умеет нажимать. Другой говорил: Владислав невиновен — в этой конкретной ночи, в этой конкретной тропе. И тогда кто-то очень хорошо знал, как должны выглядеть улики, чтобы они ложились именно на него. Кто-то, кто знал его привычки, его маршруты, его сапоги с характерной подошвой. Кто-то рядом. Она закрыла глаза. Второй вариант был не лучше первого. Он просто был другим. И Светлана не знала, какой из двух страшнее — то, что виновен человек, которого она знает всю жизнь, или то, что кто-то специально ведёт линию так, чтобы всё указывало на него. Потому что второе означало: тот, кто на самом деле, до сих пор здесь. Рядом. И пока все смотрят на Горина — делает что хочет. Телефон завибрировал. Мазуров: *Понял. Спасибо.* Два слова. Она убрала телефон. Спасибо — второй раз за вечер. Для него это, видимо, много. Она лежала и слушала тишину деревни. Деревня умела молчать так, как не умеет ни один человек — плотно, привычно, без усилия. Она молчала годами. Она молчала и тогда, когда надо было говорить. Светлана прожила в этом молчании двадцать семь лет. Сегодня она сказала. Первый раз — по-настоящему, своими словами, своим выбором. Было от этого не легче. Но что-то сдвинулось. Необратимо и по её воле.