Я не дам тебе уйти

Она не заснула до рассвета. Лежала и думала об одном и том же, как будто если прокрутить это достаточно раз, факты сами встанут на место. Два факта. Несовместимые. Цыганков: другая походка, не он или не один. Борис: весь вечер был у меня, до часу. Если оба говорят правду — то Горин не был на тропе в ту ночь. А значит, кто-то другой был. Кто-то высокий, кто знает лес, кто ходит по нему в темноте и не боится. Кто умеет появляться и исчезать так, что Цыганков видел силуэт, но не сумел опознать. Если оба говорят неправду — тогда Горин виноват, и Борис прикрывает его, как прикрывал всю жизнь, а Цыганков называет «другую походку», потому что боится говорить правду вслух. Обе версии одинаково возможны. И одинаково страшны, только по-разному. В пять утра она встала, взяла бумагу и сделала список. Три столбца: что она знает, что не вписывается, что нужно проверить. Список получился короткий. Колонка «нужно проверить» — одна строка. Заброшенная база. Карина Ветрова хотела туда идти. Светлана её отговаривала. Она всё равно ушла. Новиков в первый вечер спросил именно об этом маршруте — так, словно знал, куда идёт, и уточнял детали. По крайней мере, два из пропавших туристов интересовались базой. Это она знала давно. Что она не спрашивала себя: кто туда ходит сейчас? Кто мог использовать это место? Она смотрела на список и думала: почему именно сейчас? Почему она не думала об этом раньше — неделю назад, месяц назад, когда ещё можно было сказать себе, что это не её дело? Ответ она знала. Потому что раньше она позволяла себе не думать. Деревня умела создавать условия, в которых думать было необязательно. Работа, привычка, Владислав рядом. Целая система маленьких причин не видеть. Теперь причин не осталось. Или она сама их убрала. В шесть сорок семь она написала Мазурову. Он пришёл к её воротам в восемь. В рабочей куртке, с рюкзаком. Посмотрел на неё и не стал ничего объяснять. — Вы написали «я знаю дорогу», — сказал он. — Знаю. Есть тропа, которой нет на официальных маршрутах. Туристов туда не водят — узкая, через болотистый участок. Я её знаю с детства. — Горин тоже знает? Она помедлила. — Я ему показала. Когда нам лет по пятнадцать было. Мазуров кивнул — спокойно, без того, чтобы делать из этого вывод. — Сколько идти? — Двадцать минут. Может, меньше. — Тогда идём. Он не поблагодарил её за то, что написала. Не спросил, почему она решила. Не сказал «осторожнее» или «вы уверены». Просто принял как факт и пошёл рядом. Она ценила это. Владислав говорил бы «зачем тебе», «не нужно», «я сам посмотрю». Мазуров принимал её как рабочую единицу с конкретным знанием — без снисхождения и без лишней заботы. Это было неудобно в другом смысле. Это требовало от неё отдачи. Они шли по краю деревни, через огороды, за которыми начинался лес. Утро было сырым, небо затянуто. Хорошо: меньше вероятности встретить кого-то из местных раньше, чем нужно. По дороге он задал ещё несколько вопросов — про базу, про то, кто официально несёт за неё ответственность, про то, может ли Лукин там что-то хранить. Она отвечала конкретно. Он не комментировал ответы, просто записывал. Между вопросами — молчание. Не неловкое, просто пустое. Она привыкала к нему каждый раз заново. У опушки он остановился. — Что вы помните про базу? — Советская постройка. Строили под пионерский лагерь, не достроили — деньги кончились или что-то ещё. В девяностых бросили. Сотников хотел снести, но так и не снёс. Официально — аварийная. Туристы иногда ходят фотографироваться. — Туристы, которые пропали, — спрашивали именно про неё? — Ветрова — да. Новиков спрашивал у меня про «заброшенный объект в трёх километрах», других подробностей не назвал. Это всё, что туристы знают про базу. Мазуров записал что-то в телефон. Убрал. Посмотрел на неё. — Светлана Александровна. Мне нужна ваша память. Не то, что вы думаете про Горина. Не то, чего вы боитесь. Только то, что вы видите и узнаёте на месте. Договорились? Она посмотрела на него. Он говорил это без мягкости — не потому что был жёстким, а потому что это было условие работы. Чистое, конкретное, без воды. Именно так она хотела, чтобы с ней разговаривали. Именно это было труднее всего. — Договорились. — Тогда идите вперёд. Тропа была там, где она её оставила в прошлый раз — лет пять назад, не меньше. Она немного заросла, но не потерялась: она знала эти ориентиры. Развилка у старой ели с двойным стволом. Поворот, где земля идёт под уклон и становится влажной. Участок с тёмным ельником, где даже в июне почти нет травы. Она шла первой. Мазуров за ней — на полшага, так, чтобы не наступать на её след, но не отставать. Через пять минут она остановилась. Трава по краям тропы была примята. Не разойтись в стороны — один человек прошёл, не особенно скрываясь. Стебли загнуты в сторону движения, ещё не распрямились. Недавно. Она присела, посмотрела. — Здесь проходили. Мазуров присел рядом. Молчал секунду. — Когда, по-вашему? — Вчера. Может, позавчера. Трава ещё держит форму. Он достал телефон, сфотографировал. Она встала и прошла ещё немного. Остановилась у берёзы — молодой, лет десяти, у самой тропы. На стволе — свежий надрез. Кора срезана ровно, чуть выше уровня глаза. Не вандализм, не случайно. Метка. Для того, кто умеет её читать. — Это навигационный знак, — сказала она. — Чей? — Владислав так метил маршруты, когда водил экскурсии. Высота, угол среза. — Она говорила ровно. — Но этот надрез свежий. Дерево ещё не начало темнеть. Три дня. Может, четыре. — Значит, он был здесь недавно. — Или кто-то, кто знает его систему, — сказала она. Тихо. Для себя, не для него. Мазуров сфотографировал надрез. Потом тропу перед ним. Потом посмотрел вглубь леса — туда, куда они шли. — Часто он водил экскурсии этой дорогой? — Нет. Это не официальный маршрут. Сюда ходили только те, кто знал. — Он знал. Вы знали. — Да. И больше никто, — сказала она. Потом подумала секунду. — Насколько я знала. Мазуров посмотрел на неё. Ничего не сказал. Она злилась немного. Не на него — на то, что ей приходилось защищать Горина даже здесь, в голове, в лесу, наедине с человеком, которому она, в общем-то, уже почти доверяла. Это была автоматическая реакция — найти объяснение для Владислава раньше, чем оно стало нужно. Она заметила это за собой и не знала, считать это верностью или слабостью. Она пошла дальше. База появилась неожиданно — как обычно появляются брошенные здания в лесу, когда деревья расступаются и открывают что-то, чему здесь не место. Двухэтажный корпус из серого бетона, местами облезший, окна на первом этаже заколочены досками. Трава доходила до пояса у входа. Крыша частично осела — один угол просел, и из этого угла торчала ржавая арматура. На бетоне у входа — старая советская надпись, почти стёртая временем. Место выглядело мёртвым снаружи. Она знала, что это обманывает. Светлана смотрела на это место и думала, как умудрилась не приходить сюда столько лет. Как будто само собой так вышло, что она обходила его стороной. Деревня не поощряла вопросов об этом месте: старая турбаза, аварийная, нечего там делать. Это она слышала с детства. Это она приняла как данность — как принимала многое другое. Запах от здания шёл специфический — сырость, плесень, что-то горелое. Не затхлое, не мёртвое. Как будто место дышало. — Главный вход? — спросил Мазуров. — Заколочен. Сзади есть ещё один. Они обошли. С тыльной стороны корпуса — меньше травы, земля более вытоптанная. Металлическая дверь: ржавые петли, но замок — новый. Навесной, крепкий. И не заржавевший ни на миллиметр. Мазуров присел, осмотрел. — Оазоженный. — Он имел в виду: недавно смазан. — Регулярно. Рядом с металлической дверью — окно. Рама деревянная, старая, стекло выбито. Доски, которые должны были закрывать его, стояли рядом, прислонённые к стене. Кто-то убрал их и поставил так, чтобы вернуть на место удобно. — Вот как заходят, — сказала Светлана. Мазуров оценил высоту окна. Не предложил ей ждать снаружи. Хорошо. Он перелез первым, потом помог ей — подал руку, она поставила ногу на выступ и спрыгнула внутрь. Внутри — запах плесени и чего-то ещё. Что-то горелое, не дымное, — остаток костра, или горелки. Недавно. В слабом свете через проёмы было видно: бетонный пол, мусор вдоль стен, облезшие доски перекрытий. Советская мебель — остатки, ржавые каркасы. Всё в пыли и паутине. Но не всё. На полу — след. Не пыльный. Свежий. Кто-то недавно прошёл здесь, и след на пыли чёткий. — В глубь, — сказал Мазуров. Они пошли вглубь. Коридор, ответвление направо. Там — дверной проём без двери, и за ним другой коридор, более узкий, с просевшим деревянным полом. Здесь было сложнее. Часть пола в центре провалилась — не глубоко, сантиметров тридцать до нижних балок, но достаточно, чтобы пройти там было опасно. По краям, вдоль стены, оставался узкий проход — сантиметров сорок, не больше. С одной стороны стена, с другой — ржавая металлическая стойка, остаток старой полки, прикреплённой к противоположной стене. Мазуров оценил ширину. Прошёл первым: боком, осторожно, проверяя каждый шаг. — Нормально держит, — сказал он с той стороны. — Давайте руку. Она взяла его руку. Пошла следом — спиной к стойке, лицом к стене, боком. Пол скрипел, но держал. На середине пути она почувствовала, как деревянная доска под левой ногой слегка просела, и автоматически перенесла вес. Мазуров потянул её вперёд — быстро, чтобы она не стояла на ненадёжной доске. Его рука на её запястье, потом он перехватил за локоть, и они оказались уже по другую сторону прохода, но оказались вплотную — она спиной почти к стойке, он перед ней в том же тесном пространстве между стойкой и стеной. Пространство не позволяло отступить ни ему, ни ей. Он использовал телефон как фонарь, направив его к двери в конце коридора. Свет слабый — экран на минимуме заряда. В этом полумраке она видела линию его скулы, концентрацию в опущенных плечах. Он смотрел на дверь, не на неё. Его рука всё ещё держала её локоть. Слабо — не удерживала, просто не отпустила после того, как они прошли. Секунда. Две. Она ждала, что он отпустит. Он не отпускал. Не потому что что-то хотел. Именно в этом и было. Он просто не отпустил, и она понимала, что он знает об этом, и он знал, что она знает, и ни один из них не двигался. В тесном пространстве он стоял в полутора шагах от неё, и полтора шага — это ничто. Это расстояние, которое тело занимает просто так. Она видела разрез его воротника, линию, где шея уходит под ткань. Он смотрел на дверь в конце — она видела это по углу его лица. Сосредоточенный, собранный. Как будто она — просто часть рабочего пространства, не отдельная. Это было хуже, чем если бы он смотрел на неё. Потому что она замечала его. А он работал. И это несовпадение было унизительным и злило её больше всего остального. Её телефон — в свободной руке — начал сползать из пальцев. Она дёрнулась поймать. Его рука перехватила её локоть крепче, удерживая равновесие, пока она наклонялась. Потом выпрямилась, телефон в руке, и они снова стояли вплотную. Его рука теперь была на её боку — не на локте. Под рёбрами, через куртку. Твёрдо, без движения. Он по-прежнему смотрел на дверь. Она злилась. На него — за то, что он был так близко и так спокоен. На себя — за то, что в полутора шагах от двери со свежим следом на полу, в заброшенном здании, думала не о следе, а о его руке. Стыдно. Неуместно. Факт. — Замок такой же марки? — спросил он. Тихо. Почти у её уха — потому что расстояние не позволяло говорить иначе. — Какой? — Её голос был ровным. Она заставила его быть ровным. — Как на главном входе. Она посмотрела на дверь в конце коридора. Усилием — потому что усилие требовалось. — Не вижу отсюда. Нужно ближе. Он сделал шаг. Рука с её бока убралась. Пространство между ними стало нормальным. Он пошёл к двери, проверяя пол по дороге. Она стояла у стены секунду. Дышала. Он видел. Она знала, что он видел. Не потому что он сказал — потому что он был таким человеком. Который видит, замечает и не говорит лишнего. Который не берёт то, что мог бы взять, и именно поэтому становится сильнее. Именно это было хуже всего. — Идите, — сказал он, не оборачиваясь. Она пошла. Со злостью, с собранностью, с тем, что не будет называть вслух. Дверь в конце коридора: деревянная, петли старые, но замок снят. Совсем. Держалась на одной щеколде. Мазуров открыл её без инструментов — просто поднажал плечом. За дверью — комната. Маленькая, с одним заколоченным окном, через щели которого шёл рассеянный свет. И в этом свете: не заброшенность. Сложенный спальный мешок у дальней стены. Два пластиковых канистра с водой. Походная горелка и газовый баллон — почти полный, новый, наклейка ещё читается. Рядом — несколько консервных банок. Стоят ровно, не запылённые. И на гвозде у двери — куртка. Светлана увидела её первой. Зелёная, непромокаемая. На левом рукаве нашит круглый шеврон — эмблема клуба спортивного туризма из областного центра. Белый контур байдарки на синем поле. Она знала этот шеврон. Видела его на человеке как минимум дважды — один раз летом, у причала, и ещё раз весной, когда он помогал натягивать плёнку над лодочным навесом. Борис Сомов. Его куртка. Она стояла и смотрела на неё. — Вы узнаёте, — сказал Мазуров. Не вопрос. — Может быть. — Она не хотела говорить сразу. Хотела ещё раз проверить, убедиться, что она не ошибается. — Чья? Он уже снимал куртку с гвоздя — через ткань из кармана, не прикасаясь пальцами к материалу. Развернул так, чтобы ей было видно. Шеврон. Размер. Специфический потёртый воротник, потому что Борис всегда поднимал его и тёр о щёку — привычка, она её замечала. — Борис Сомов, — сказала она. — Это кто? — Друг Горина. — Она замолчала на секунду. — Его ближайший друг. Тот, который дал ему алиби на ночь двадцатого. Мазуров не изменился в лице. Но что-то в его взгляде сосредоточилось. — Вы уверены? — Шеврон. — Она указала. — Байдарочный клуб из области. Потёртый воротник — у него привычка поднимать и тереть. Я видела эту куртку на нём как минимум дважды. Мазуров опустил куртку. Посмотрел на неё. Она знала, что он думает — потому что думала то же самое. Человек, который дал Горину алиби на ночь, когда пропал Новиков, держит здесь вещи. Или держал. Или кто-то другой положил эту куртку сюда. Она поняла, что ищет в голове третий вариант. Что ищет — автоматически — причину, почему куртка Бориса здесь ничего не значит. Поняла это и остановилась. Мазуров был прав: она делала это рефлекторно. Мазуров аккуратно убрал куртку в пакет, который достал из рюкзака. — Что это может значить? — спросила она. Не потому что не понимала — потому что хотела услышать его версии. — Несколько вариантов, — сказал он. — Первый: Сомов использовал это место сам. Возможно, знал о нём и приходил сюда, не связанно с Гориным. Второй: они использовали его вместе. Третий: кто-то положил куртку сюда намеренно — чтобы имплицировать Сомова или создать связь. — Зачем кому-то имплицировать Сомова? — Чтобы поставить под сомнение алиби, которое Сомов дал Горину. Она медленно выдохнула. Они осмотрели комнату ещё раз. Горелку Мазуров не трогал — только сфотографировал серийный номер. Банки: три разных марки, срок годности ещё не истёк. На стене у окна — несколько царапин, сделанных ногтем или гвоздём. Светлана подошла ближе, присмотрелась. Цифры. Даты и, кажется, время. Она не могла прочитать все — некоторые смыты сыростью. Но два числа различила. 18.07. И рядом: 21.06. 18 июля прошлого года — примерно когда пропала Сорокина. 21 июня этого года — день, когда последний раз засветился телефон Новикова. — Мазуров. — Она подозвала его. Он посмотрел. Сфотографировал. Молчал. — Это расписание, — сказала она. — Похоже. — Кто-то вёл учёт. Здесь. Он повернулся к ней. Его лицо — как обычно: ровное, без лишнего. Но она научилась читать его за эти дни. Что-то в нём уже решалось. — Вы по-прежнему думаете, что это просто место, где Сомов оставлял вещи? — спросил он. Она смотрела на даты на стене. — Нет, — сказала она. Тихо. — Уже не думаю. На выходе она взяла не то слово. Сказала: «Но Борис не мог». Мазуров остановился. — Не мог — это что значит? — Это не его уровень. Борис... — Она искала слова. — Он человек Горина. Он не самостоятельный. Он не делает ничего сам по себе. — То есть он мог делать это как часть чего-то вместе с Гориным. — Нет. Я имею в виду — он не принимает решений такого масштаба. — Какого масштаба? — Убивать людей. Это не Борис. Мазуров смотрел на неё. — Когда вы говорите «это не Борис», вы имеете в виду «это не тот человек» или «мне удобнее думать, что это не тот человек»? Она открыла рот. Закрыла. Потому что он не ошибался. Она сказала «не мог» ещё до того, как спросила себя, откуда она это знает. Она сказала «не мог», потому что Борис был частью её картины мира — безвредный, лояльный, всегда в тени Горина. Простой человек. А простые люди не участвуют в сложных вещах. Но она видела куртку. Она видела даты на стене. Она видела оазоженный замок и свежий след на тропе. И выбирала объяснение, которое сохраняло картину. — Это разные вещи, — сказал он. Спокойно, без жестокости. Просто как факт. — Вы знаете Сомова с детства, как и Горина. Вы выросли здесь. Эта деревня для вас — система координат. Когда что-то не вписывается в неё, вы ищете объяснение, которое её сохраняет. Я это понимаю. Но это не анализ — это защитная реакция. — Вы говорите, что я необъективна. — Я говорю, что вы видите то, что видите, — он кивнул в сторону комнаты с датами на стене, — и при этом немедленно ищете причину, почему это не то, чем кажется. Причину ищете не в фактах. В привычке. Она молчала. Смотрела на него. — Вы не обязаны соглашаться со мной, — сказал он. — Но вы обязаны быть честной с тем, что вы видели своими глазами. А не с тем, что вам удобнее думать. Это было жёстко. Не потому что он хотел задеть — потому что он не смягчал то, что было правдой. — А если кто-то положил куртку туда специально? — сказала она. — Специально, чтобы скомпрометировать Сомова — а через него и алиби Горина. Вы же сами назвали это версией. — Назвал. — Он не спорил. — Тогда кто? Кто знал об этом месте, знал куртку Сомова и понимал, что мы сюда придём? Она открыла рот. — Подумайте, — сказал он. — По-настоящему. Она думала. Кто знал об этом месте. Кто знал тропу. Кто мог предвидеть, что именно она приведёт сюда именно Мазурова. Кто достаточно хорошо понимал логику расследования — или логику её. Первым в голову пришло имя, которое она не хотела думать. Владислав. Он знал тропу — она сама ему показала. Он понимал, как она думает. Он мог предположить, что она пойдёт сюда. Мог прийти сюда раньше. Мог положить куртку Бориса — взять её из машины или из дома, пока тот спал. Или: Борис знал, что Горин рано или поздно окажется под подозрением. Знал об алиби. Пришёл сюда сам — и оставил след намеренно, чтобы запутать следствие. Чтобы алиби казалось сомнительным. Зачем? Если Горин виновен — зачем путать? Если Горин невиновен — зачем подставлять себя? Она думала — и не находила ответа, от которого было бы легче. На выходе — через то же окно — земля вокруг была сырой. Позавчера ночью шёл дождь, почва у стен держала влагу. Они обошли угол, и Светлана остановилась. У окна, по которому они лазили, — следы. Несколько наслоений: более старые, дождём размытые. И поверх — свежие, чёткие. Явно после дождя. Она присела. Рисунок подошвы был отчётливым — небольшое треугольное клише в районе пятки. Не сапог. Кроссовки или трейловые кеды. Размер небольшой — сорок один, может сорок второй. Явно не Горин с его сорок четвёртым. Не Борис. Другой человек. Она показала Мазурову. Он присел рядом, сфотографировал. — Это не Горин, — сказала она. — Нет. — И не Сомов. У него размер больше. — Значит, кто-то третий. — Он встал, посмотрел на след внимательно ещё раз. — После дождя позавчера. Значит, вчера или сегодня ночью. Пока они разговаривали, завибрировал его телефон. Он отступил на два шага и ответил. Разговор короткий — в основном он слушал. Она не слышала слов. Когда он вернулся, что-то в его лице поменялось — не много, но она уже умела это читать. — Алиби Сомова, — сказал он. — Сосед на их улице. Пожилая женщина. Слышала, как они спорили про нарды около часа ночи. Говорит, что знает голос Горина — он у него характерный. Его голос. Она смотрела на него. — Алиби подтверждается, — сказал он. — Третьим источником. — Значит, Горин правда был там. — В ту ночь — да. Она посмотрела на след в земле. Маленький, аккуратный, чёткий. Не Горин. — Тогда кто убил Новикова? — сказала она вслух. Не Мазурову. Просто — вслух, в пространство. Мазуров не ответил. Он смотрел на тропу, которая от базы уходила не в сторону деревни, а дальше в лес — в глубь, в темноту, туда, куда даже она никогда не ходила. По свежей влажной земле там, у начала этой тропы — тот же рисунок подошвы. Небольшой. Чёткий. Уходящий вглубь. — Кто-то знает этот лес, — сказал он. — Не хуже Горина. И ходил здесь. Не туристом — с целью. Светлана стояла у края поляны и смотрела на след. Она знала этот лес. Она выросла здесь. Она знала всех, кто в нём работал, кто по нему ходил, кто знал тропы и маршруты. Этот лес был территорией Владислава — так она всегда думала. Его знание, его пространство. Но если Владислав был у Бориса в ту ночь — а сосед слышал его голос в час ночи — значит, в лесу был кто-то другой. Кто-то, кого она не включила в расчёт. Кого не видела, потому что не смотрела в ту сторону. Следок в земле — аккуратный, небольшой — уходил вглубь. И она поняла: она смотрела на Горина. Все смотрели на Горина. А кто-то — тот, чей след, — всё это время ходил в этом лесу и делал что хотел. Мазуров повернулся к ней. Прочитал что-то в её лице. — Что? — спросил он. — Я думаю, — сказала она, — что у нас есть другой человек. Которого мы ещё не видели. Пауза. — Да, — сказал он тихо. — Именно это я и думаю. Тропа уходила в лес, след уходил за деревья, и обоим было понятно: идти за ним сейчас — в двоём, без связи, без подготовки — значит делать именно то, что от них, возможно, и ждут. Мазуров убрал телефон. — Нам нужно вернуться, — сказал он. — Сегодня я звоню в город. — За подкреплением? — За разрешением работать по базе официально. Вещдоки нужно изымать правильно, иначе они не вещдоки. Она кивнула. Развернулась к деревне. Потом остановилась. — Подождите. Мне нужно кое-что сказать. Он ждал. — Я защищала Горина. Сейчас, в комнате. Я сказала «Борис не мог», раньше чем успела подумать. Вы были правы: это был рефлекс. Я это знаю. — Пауза. — Но это не значит, что Горин виновен. Это значит, что я слишком быстро думала. Мазуров смотрел на неё — с тем ровным, внимательным выражением, которое она уже умела читать как «продолжайте». — Даты на стене совпадают с пропажами, — сказала она. — Замок новый. Куртка Бориса. Свежий след того, кто здесь был после дождя. Это — факты. Я их видела. Я не буду от них прятаться. — Хорошо, — сказал он. Тихо. Без похвалы — просто принял. Это оказалось важнее похвалы. Они пошли обратно. Светлана шла первой — та же тропа, те же ориентиры. Позади слышались его шаги. Надёжные, не торопливые. Она думала о следе в земле. О маленькой подошве. О том, что в этом лесу есть кто-то, кого она не включила в уравнение. На развилке у двустволой ели она остановилась. Не знала, почему. Просто остановилась и прислушалась. Лес был тих. Птицы. Ветер в кронах. Больше ничего. — Что? — спросил Мазуров за её спиной. — Ничего. — Она пошла дальше. — Почудилось. Но ещё несколько шагов она чувствовала — спиной, затылком — ощущение чужого взгляда. Это могло быть воображение. Это могло быть усталость. Это могло быть правдой. За спиной — лес. Тропа. Тот, кто ходит по ней и оставляет маленький след в мокрой земле. Кого она ещё не видела в лицо.