Сага о последнем эриле

      Чонгук мчался обратно сквозь чащу, не разбирая дороги. Дебри Эйдаскога больше не были чужими для него, тайные, скрытые магией эриля, тропы вдруг стали явными, словно лес спешил проститься с ним навсегда. Так же навсегда, как он сам только что простился с Тэхёном.       Сучья хлестали его по лицу, до крови раздирая кожу, но он лишь безумно гнал коня вперед, прочь от деревни, прочь от того, кто стал огнем в холодной, упорядоченной жизни ярла. Чонгук бежал от своей любви так, словно за ним по пятам гнался сам Мурк — безликий вечный мрак, готовый поглотить последнее солнце. Сейчас внутри Чонгука осталась лишь зимняя стужа.       Выскочив на поляну к своим людям, он даже не притормозил. Воины, дремавшие у костра, испуганно вскочили, хватаясь за оружие.       — В седло! — сорванным голосом проорал Чонгук, пролетая мимо лагеря. — В седло, Торстейн! Назад! В Арнхейм! Живее!       Пятеро всадников растворились в густом мартовском тумане, уносясь обратно на север. Он возвращался домой, увозя в груди окончательно разорванное, истекающее кровью сердце, которое теперь навсегда принадлежало эрилю.

♢✤♢

      К середине месяца Харпа земля окончательно просохла. Солнце припекало сильнее, холмы Арнхейма зазеленели, а фьорд полностью освободился ото льда. Жизнь ярла вернулась в привычную колею. Чонгук больше не выл по ночам и исправно ел то, что ставила перед ним Бригитт. Он словно заживо оделся в лед, став безупречным во всем: молчаливым вождем, идеальным хозяином усадьбы и заботливым отцом для маленького Торберга. Воспоминания о Тэхёне и его губах были наглухо заперты в самом дальнем и темном уголке души холодного ярла.       Сыну Чонгука через одну луну должно было исполниться два года, и отец все свое свободное время посвящал ему. Вот и сейчас ярл сидел во дворе дома на невысоком чурбаке и, ловя лицом тепло майского солнца, вырезал для сына его первый меч. Сам Торберг устроился прямо на траве у ног Чонгука. Малыш сосредоточенно возился с упавшими щепками, пытаясь строить из них подобие забора, но то и дело поднимал голову, завороженно наблюдая за руками отца.       Нож Чонгука двигался плавно и уверенно, а само оружие получалось таким, каким и хотел сделать его ярл — маленьким, легким, идеально ложившимся в детскую ладонь.       — Смотри, волчонок, — тихо произнес Чонгук, не прерывая работы. — У каждого мужчины в Арнхейме есть свой клинок. Теперь будет и у тебя, мой маленький ярл.       Торберг притих, бросил щепки и подобрался ближе, опираясь пухлыми ручонками о колено отца.       — Ме-еч? — забавно растягивая гласную, переспросил малыш.       — Меч, — подтвердил Чонгук. Он отложил нож, взял кусочек шершавой кожи и принялся тщательно зачищать древесину, чтобы Торберг не загнал в пальцы ни единой занозы. — Оружие — это не игрушка, Торберг. Это твоя защита. Твоя честь.       Наконец ярл протянул сыну пахнущий свежей древесной смолой клинок. Малыш тут же схватил его обеими ручками. Меч был длиной всего в локоть, но для ребенка казался внушительным. Торберг сопел от усердия, пытаясь удержать его на весу.       — Возьми правильно, одной рукой. Вот так, за рукоять, — Чонгук осторожно обхватил пальчики сына своей огромной, мозолистой ладонью. — Мужчина должен держать свое оружие крепко. Если выпустишь клинок в бою — потеряешь жизнь.       Малыш послушно сжал кулачок и нахмурился, чувствуя себя взрослым и сильным рядом с отцом.       — И помни главное, — Чонгук мягко коснулся пальцем крошечного носа сына, и на его суровом лице промелькнула тёплая, грустная улыбка. — Воин нашего рода никогда не плачет. Сталь не знает слез, и ты их никому не показывай. Будет больно — терпи. Упадешь — вставай. Понял меня?       Торберг закивал, хотя вряд ли до конца осознавал смысл сказанного. Для него сейчас существовал только этот чудесный меч и отец — самый сильный, самый надежный человек во всем мире. Малыш с гордым видом взмахнул деревянным клинком.       — Бум! — звонко выкрикнул ребенок.       — Да, именно так. Бум, — тихо отозвался ярл, с любовью глядя на сына. Внутри него по-прежнему царила зимняя стужа, но эти глыбы льда оттаивали, когда Торберг был рядом с ним.

♢✤♢

      В Нидарос Чонгук больше не ездил. Дел там у ярла не было, а конунг, в свою очередь, словно забыл о нем. Изредка до Арнхейма долетали столичные слухи, но Чонгук без интереса отмахивался от них. Ровно до того дня, когда во двор усадьбы на взмыленном коне влетел гонец от конунга с приказом ярлу срочно прибыть в Нидарос на внеочередной тинг.       Чонгук вышел на крыльцо длинного дома, крепко держа за руку Торберга, который испуганно прижался к отцовскому бедру. Холодное лицо ярла не дрогнуло, но взгляд мгновенно посуровел.       — Говори, — коротко бросил он.       Гонец, не спешиваясь, прижал руку к груди в знак уважения:       — Конунг Магнус созывает экстренный тинг в Нидаросе, ярл Чонгук! — выкрикнул он так, чтобы слышал весь двор. — Воля правителя — чтобы каждый знатный муж, каждый бонд и каждый ярл, присягавший на верность, явился к нему при полном оружии.       По двору прокатился глухой ропот. Мужчины переглядывались. Чонгук нахмурился: сбор на тинг при полном оружии означал лишь одно — их снова ждет война. Очевидно, христианский трон Магнуса, о котором в Арнхейме предпочитали не вспоминать, снова зашатался под натиском старых врагов или претендентов на власть.       Чонгук распорядился накормить гонца и дать ему отдохнуть, а сам, взяв Торберга на руки, вернулся в дом. Бригитт тревожно посмотрела на него:       — Когда думаешь выступить, ярл?       — На рассвете. Если надумаешь ехать к Эйрику…       — Мой дом здесь, ярл, — перебила его жена. — Под защитой Сигурда мы спокойно тебя дождемся. Поезжай и прославь свой меч снова.       Чонгук пристально взглянул на Бригитт. В ее серых глазах сейчас не было ни обиды, ни страха, только решимость. Помолчав, он спустил Торберга с рук и приобнял жену.       — Береги себя и сына.       — Не думай о нас. Иди с холодным сердцем.       Чонгук постарался сдержать горькую усмешку: сердце ярла давно уже остыло.

♢✤♢

      Под высокими сводами длинного дома конунга повисла глухая, зловещая тишина. Десятки знатных мужей, ярлов и почтенных бондов, съехавшихся в Нидарос со всей Норвегии, неподвижно сидели на скамьях вдоль стен. В воздухе, пропитанном гарью факелов и запахом сырой кожи, тревога ощущалась почти физически.       Ожидание затягивалось, но никто не смел даже шелохнуться. Наконец тяжелый занавес в глубине зала качнулся, и к собравшимся вышел конунг — хмурый и явно разъяренный. Магнус опустился на высокое резное кресло и оглядел собравшихся. Чуть повернув голову к стоящему подле него хирдману, он процедил:       — Все приехали?       — Да, конунг, — почтительно поклонился тот.       — Тогда начнем. — Магнус задержал взгляд на Чонгуке, но продолжил: — Вы знаете, что бывший ярл Хенрик пытался поднять мятеж против власти конунга и был повешен, как собака, на холме Эйларейна. Христианский долг велел мне явить милость: его ратники не были казнены. Они отправлены на дальние заставы, чтобы преданной службой искупить вину перед Богом и своим конунгом. Но эти псы не оценили моего великодушия. Вместо того, чтобы честно нести бремя воина, они ушли в долину Эстердален, а оттуда в Эйдаског.       Конунг помолчал, хмуро глядя на притихших ярлов. Затем перевел взгляд на Чонгука и продолжил:       — Кое-кто из вас знает, что в Эйдаскоге до сих пор скрываются беглые язычники. Я из милосердия не трогал их, позволяя тихо жить в лесах, но времена изменились. Псы Хенрика побежали к колдунам, потому что их дружина разбита, а мечи сломаны. Они хотят навести на Нидарос мор и порчу, они просят своих темных богов о моей смерти. Язычники Эйдаскога наверняка уже пишут руны на их телах! Если мы не сожжем это гнездо колдовства сейчас, завтра мои воины начнут падать замертво без единого боя, а Нидарос окажется в руках безбожников!       Зал одобрительно взревел, а Чонгук оцепенел от ужаса. Кровь ударила в виски, заглушая гул толпы. Он представил себе тихое поселение в глубине леса, кареглазого эриля, вырезающего руны в остывшем доме, и сердце больно сжалось. Туда пойдут лучшие воины конунга.       Тэхён не побежит. Он останется защищать свой дом и своих людей до последнего вздоха, но шансов выжить у него не будет.       В глазах потемнело от злости. Пытаясь сдержать эмоции, он сделал шаг вперед и, до ломоты сжимая кулаки, ровно произнес:       — Конунг. Позволь мне возглавить этот поход. Я знаю те тропы, знаю, как тяжело идти сквозь дебри Эйдаскога. Я привезу тебе головы мятежников.       Магнус посмотрел на него долгим взглядом и скривился в издевательской, холодной усмешке:       — Ты, Чонгук? — он негромко рассмеялся, и этот смех подхватили приближенные. — Однажды я уже отправлял тебя туда. И ты вернулся ни с чем, так ведь? Ты не справился тогда, ярл. Оставь эту работу тем, чьи мечи не знают жалости, а глаза — тумана. В Эйдаског пойдет Рагнар.       Эти слова прозвучали как смертный приговор. Чонгук не стал спорить. Он молча поклонился, отступил в тень, но в душе у него уже горел пожар. Мятежники? Посягательство на трон? Конунг просто искал повод уничтожить язычников. Или всё еще бредил Конгавардом.       В эту секунду внутри Чонгука что-то оборвалось. Эйдаског давно перестал быть для него просто дикой враждебной чащей. Там жили беззащитные люди, женщины и дети. И… там было его сердце, там был Тэхён. Чонгук обещал своему отцу оберегать сына Хальбарда. Чонгук обещал себе забыть о нем навсегда. Но сейчас все клятвы отступали перед решимостью ярла спасти человека, который был дороже самой жизни.       Дождавшись, пока ярлы и бонды покинут зал, Чонгук подошел к Магнусу и чуть склонил голову в почтении.       — Конунг, ты зря посылаешь людей в Эйдаског. Там никого нет, лес мертв.       Магнус насмешливо посмотрел на него:       — Ты стал слишком разговорчив, ярл. Однажды я забуду, что ты муж моей сестры.       Непокорный мог бы вскинуть гордо голову, но ярл, похолодевший от страха за Тэхёна, лишь поиграл желваками, сдерживая себя.       — Ты посылаешь людей на верную смерть. Эйдаског сожрет их.       — Ты же вернулся, — усмехнулся Магнус и уже тише добавил: — К сожалению.       Он выразительно посмотрел на воинов, стоявших поблизости, и они послушно отошли в сторону.       — Мне плевать на тех язычников, они сгорят в очистительном огне. Мне по-прежнему нужен Конгавард.       — Разве ты не станешь крестить их? — если у Чонгука и оставалась какая-то надежда на спасение Тэхёна, то в эту секунду она рухнула окончательно.       — То есть там всё же кто-то есть, раз ты так волнуешься? — Хитро посмотрел на него конунг.       — Я думаю о твоих воинах. Каждый из них хотел бы погибнуть в бою, с мечом в руках, а не принять позорную смерть в лесном болоте, — Чонгук еле сдерживал страх за Тэхёна, который перехлестывало злостью на Магнуса.       Конунг пристально посмотрел на него.       — Знаешь, ярл, ты никогда мне не нравился. Найти повод сделать мою сестру вдовой — легко. Найти ей нового достойного мужа — еще легче. Подумай об этом.       Магнус тяжело поднялся с кресла, но вопрос Чонгука остановил его:       — Зачем тебе Конгавард? Что в нем такого, что ты готов жертвовать лучшими воинами, чтобы заполучить его? Если Хальбард мертв, а он мертв, артефакт наверняка утратил свою великую силу.       Лицо конунга вспыхнуло, похоже, эта же мысль беспокоила его.       — Вот и увидим. Ты свободен, ярл. И постарайся больше думать о сыне и жене.

♢✤♢

      Выйдя из дома конунга, Чонгук стремительно шел к коновязям, не замечая ничего вокруг в порыве ярости. Отыскав в толпе Торстейна, он приказал немедленно седлать коней. Чонгук слышал, как конунг обмолвился кому-то, что войска отправятся в Эйдаског через пять дней. Судя по всему, подготовка уже была окончена, и конунг просто поставил своих ярлов перед фактом.       Время поджимало, надо было спешить, чтобы опередить Рагнара и его дружину. Чонгук понимал, на что идет: выступить против воинов конунга — это измена. Скорее всего, из этого похода он уже не вернется живым.       Вернувшись в Арнхейм, ярл сразу собрал небольшой боевой отряд — самых надежных и верных воинов во главе с Торстейном. Они брали только оружие, щиты и минимум припасов. Чонгук не стал скрывать от верного соратника всей опасности предстоящего пути. Накануне он честно предупредил его:       — Конунг посылает в Эйдаског свои войска, чтобы… Неважно. Я должен опередить их. Если ты со мной — готовь воинов, завтра на рассвете выступаем. Если боишься гнева конунга — оставайся, я уеду один.       Торстейн хмуро посмотрел на него:       — Мой клинок принадлежал твоему отцу, ярл, а теперь принадлежит тебе. Едем.

♢✤♢

      Поздней ночью, перед самым выездом, он зашел в покои Бригитт. Жена вопросительно посмотрела на него. Чонгук подошел к спящему сыну и осторожно поцеловал мальчика в лоб.       — Береги его, Бригитт, — тихо сказал Чонгук, поворачиваясь к жене. — Если я не вернусь, не позволяй ему считать отца предателем. И не верь словам своего брата, что бы он ни говорил тебе обо мне.       Жена побледнела, но промолчала. Кажется, она поняла, куда и зачем собрался ее муж. Для нее давно уже не было секретом, что его душа и сердце больше не принадлежали ей. И, судя по всему, сейчас он уходит на их зов.       Чонгук уже выходил из комнаты, когда Бригитт тихо окликнула его.       — Остановись, ярл.       Обернувшись, он увидел, как жена протягивает ему небольшой узелок из мягкой кожи.       — Что это?       — Возьми. Это твое.       Сверток был небольшим и легким, но внутри чувствовалось что-то острое. Чонгук медленно развернул лоскут, не веря в то, что может там увидеть. Дыхание перехватило, потому что на широкой ладони ярла лежала …Альгиз. Обожженная, треснувшая пополам, утратившая магию крови эриля — но это была она.       Руна, вырезанная Тэхёном для защиты Чонгука.       Он ошеломленно посмотрел на жену, но та, не дожидаясь вопросов, тихо пояснила:       — Я нашла ее в очаге. Ты вернулся тогда сам не свой, и я не знала, что и думать. А потом в золе увидела руну. Я знаю, что она защищала тебя, поэтому и сберегла. Думаю, сейчас она снова нужна тебе, ярл.       Слезы подступили к глазам Чонгука, слезы, в которых было много всего — и благодарность жене, и немая вина перед ней, и тоска по Тэхёну, и тревога за него. Обняв Бригитт, ярл крепко прижал ее к груди и, уткнувшись в ее макушку, прошептал:       — Прости меня.       Она могла только догадываться, за что. Но еще неизвестно, кому из них было больнее.       — Наши судьбы сотканы норнами. Встреть свою гордо, ярл.       Чонгуку показалось, что она прощается с ним навсегда.       На рассвете небольшой отряд Чонгука покинул ворота Арнхейма и на полной скорости устремился на юг.

♢✤♢

      В это же время в полумраке хижины посреди Эйдаскога Тэхён медленно открыл глаза. Его дыхание было прерывистым, лоб покрылся холодной испариной. Транс выпил из него почти все силы, но показал страшное: земля содрогалась от галопа тяжелых копыт. Конунг шёл убивать.       Три зимы назад он уже видел это в трансе: перед глазами эриля полыхало зловещее пламя, рушились крыши домов, а земля была залита кровью. Но тогда это было предупреждением. Сейчас сейд показал Тэхёну уже явственно — деревня будет сожжена. Эйдаскогу пришел конец.       Но страшнее было другое. В призрачном мареве эриль ясно увидел лицо Чонгука. Того, кто чуть не стал его невольным убийцей, а после — целовал на прощание. Теперь же он возвращался в эти леса с мечом в руках. Горечью обожгло сердце, но времени на скорбь не было. Он коснулся Конгаварда, что прятался под рукавом на его запястье, и прошептал:       — Боги не оставят нас.       Вздохнув, эриль взял в руки ритуальный сакс и без колебаний полоснул себя по левой ладони. Остатки дурманящего дыма не дали почувствовать боль, да и не до этого ему было. Горячая темная кровь хлынула на деревянный столб, подпирающий крышу дома. Быстрыми, точными движениями ножа прямо по крови эриль начал яростно вырезать руны. Лезвие остро вгрызалось в сухое дерево: сначала Альгиз — знак защиты, затем перевернутый Тейваз — чтобы отнять мужество у нападающих, и, наконец, Иса — чтобы сковать льдом движения вражеских коней.       — Один… Тор… — Тэхён перешел на глухой, гортанный речитатив, сплетая слова в песню вёльвы. Голос его вибрировал, заполняя тесную хижину жутковатым гулом. — Закройте глаза идущим. Опутайте корнями ноги их коней. Одурманьте запахом леса. Пусть Эйдаског заберет их жизни!       Он прижался лбом к сочащемуся кровью дереву, отдавая магии последние силы. На секунду ему показалось, что руны пульсируют, оживая. Эриль удовлетворенно выдохнул — боги услышали его, морок был пущен. Теперь нужно было позаботиться о людях.       Выйдя на улицу, он яростно застучал колотушками в деревянное било возле дома. Хальбард когда-то давно сделал его на случай опасности, и вот оно пригодилось. Тэхён прислушался. Среди лесных звуков он пока не слышал чего-то чужого, а вот деревня потихоньку просыпалась.       Встревоженный Гуннар с топором в руке появился первым, за ним, переваливаясь с ноги на ногу, ковылял рыжий Эйнар, и уже через пару минут деревня ожила. Паники не было, но все с немым ожиданием смотрели на эриля.       — У тебя кровь на лице, — Вильда подошла, как всегда, неслышно и хотела было протереть рукавом лоб Тэхёну, но он мягко отвел ее руки.       — Не нужно. — Он посмотрел на людей, плотно стоявших перед ним. Осознание того, что они ждут от него не только защиты, но и решения о том, как быть дальше, тяготило девятнадцатилетнего эриля. Но выбора у него не было, как не было его когда-то и у его отца. Эти люди доверяли ему и были уверены в том, что Тэхён, сын Хальбарда, знает, как спасти деревню.       Правда была в том, что он не знал. Но — истинных вождей не выбирают, ими становятся. И богам неважно, воин ты, эриль, или кузнец. Если твой дом горит, ты обязан спасти семью.       Тэхён глубоко вздохнул и заговорил — неторопливо, негромко, но четко:       — Скоро здесь будут воины конунга. Деревня будет сожжена, а те, кто останется, погибнут. На долгие сборы времени нет, возьмите самое необходимое. Берите только то, что можете унести на себе. И не забудьте теплую одежду. Гуннар, — обратился он к старшему воину общины, — раздели людей, по две-три семьи вместе, так будет безопаснее. Уходить будем малыми группами, по разным тропам. В каждой группе должен быть хотя бы один охотник, который знает этот лес.       — Эриль, ты хочешь сказать, что мы даже не попытаемся дать им отпор? — раздался возмущенный голос юного Маттиса.       Тэхён грустно усмехнулся:       — Наши силы неравны. Лучше отступить, чтобы сберечь людей. Мы уйдем в Швецию, в Вермландские леса. Туда руки конунга не дотянутся. Местом сбора будет берег озера Сёппельн, сразу за пограничным рубежом. Наши охотники знают те места. Хеймдалль укажет нам путь. Через пять дней встретимся там.

♢✤♢

      Деревня напоминала разворошенный муравейник. Тэхён на пару с Эйнаром распределял скудные запасы вяленого мяса и зерна, усаживал стариков на волокуши, проверял упряжь, в то время как Гуннар с молодым Асмундом организовывали выход людей из поселения.       Вильда, наотрез отказавшаяся уйти со всеми, помогала матерям с маленькими детьми. Все были сосредоточены и относительно спокойны. Когда последняя семья скрылась за частоколом, Гуннар перевел взгляд на Тэхёна. Тот после транса и бессонной ночи с трудом держался на ногах.       — Пора, эриль. Уходим.       — Нет, Гуннар, — покачал головой Тэхён. — Я должен остаться до последнего. Наш след будет открыт до тех пор, пока мы не доберемся до Швеции. Дружина конунга легко настигнет наших людей. Я останусь, чтобы оморочить их туманом и сбить с пути.       — Эриль! — Гуннар впервые позволил себе повысить голос на Тэхёна, но в этот момент Эйнар шагнул вперед, молча вставая плечом к плечу с эрилем. Он лишь крепче перехватил рукоять своего топора и коротко бросил:       — Мое место здесь, Тэхён. Можешь спокойно творить заклинания, я буду рядом.       Асмунд и Вильда переглянулись и тоже не сдвинулись с места. В глазах молодого парня горела упрямая решимость, а Вильда лишь сурово нахмурилась, показывая, что переубеждать ее бесполезно.       Гуннар обвел их долгим взглядом, тяжело вздохнул и, смирившись с их общей долей, достал из-за пояса боевой нож:       — Ну и безумцы же вы все, — проворчал он, но в его голосе звучала гордость. — Ладно. Встретим этих псов конунга вместе.

♢✤♢

      Отряд Чонгука мчался по долине Эстердален, приближаясь к Эйдаскогу в кромешной тьме. Волосы ярла развевались, а сам он, с окаменевшим суровым лицом, напоминал сейчас Тора, летящего на битву. Страх за Тэхёна выжигал в его душе всё, оставив лишь бурлящую ярость. Всадники шли на грани жизни и смерти, доверяя копытам лошадей, которые сами находили дорогу во мраке ночи.       Достигнув дебрей Эйдаскога, Чонгук был вынужден сбросить скорость, но то и дело срывался, пытаясь гнать коня вперед. Торстейн ехал следом за ярлом, с ужасом замечая, что им больше не нужно искать дорогу. Магия скрытия Эйдаскога, годами защищавшая поселение, шла трещинами. Лесной морок расступался перед ними, обнажая потаенные тропы.       Рассвет застал их в самой чаще. Чонгук уже подумывал спешиться и дальше идти пешком, как рядом с ним поравнялся Торстейн:       — Ярл, посмотри на землю.       Чонгук, остановившись, пригляделся. Молодая трава была примята, а на глинистом участке четко отпечатались треугольные следы запяток. Судя по всему, воины конунга, оставив лошадей в лагере, пробирались через лес пешим ходом.       «Ты пришел сюда незваным, Чонгук, и своим вторжением снова нарушил защиту этой земли», — так сказал Тэхён в прошлый раз. Могло ли быть так, что появление ярла и впрямь пробило защиту деревни? Что, если Чонгук, сам не ведая того, привел убийц к порогу Тэхёна, расчистив им путь? Если это так, то простить себя ярл уже никогда не сможет…       Задохнувшись от злости на самого себя, он прорычал сквозь зубы и скомандовал:       — За мной!       Чонгук прекрасно понимал, что глухие дебри Эйдаскога неохотно впускали чужаков. Воины Рагнара наверняка оставили коней на опушке и теперь пешком углублялись в чащу. Их кожаные башмаки вязли во мху, длинные копья цеплялись за еловые лапы, а сам отряд продвигался медленно, выискивая тропы среди буреломов и коварных топей.       Чонгук знал этот лес лучше их и смог обогнать войско Рагнара. Он шел на зов крови Тэхёна, которая безошибочно вела его тайными путями. Он видел чащу глазами эриля, узнавал каждое дерево, но вместо радости сейчас это вызвало угрюмую тревогу.       Отряд ярла ворвался в поселение, когда солнце уже высоко взошло над ним.       Деревня казалась вымершей и заброшенной. Двери некоторых домов были распахнуты настежь, и в звенящей тишине это казалось плохим предзнаменованием. Но Чонгук лишь краем глаза зацепил эту картину, потому что его взгляд сразу нашел Тэхёна. Боги уберегли его, по крайней мере, до встречи с ярлом. Эриль стоял возле своего дома, держа в руках меч, готовый до последнего сдерживать войска конунга. Трое мужчин, стоявших рядом, попытались прикрыть его собой, но он смело вышел навстречу всадникам.       Чонгук торопливо спешился и шагнул к эрилю, с ужасом видя следы крови на его лице.       — Ты ранен? — Рука сама собой дернулась, чтобы коснуться, но он удержал себя, сцепив зубы.       Тэхён смотрел настороженно и ответил не сразу.       — Зачем ты здесь? — в его голосе слышалась бесконечная усталость.       — Чтобы защитить тебя. Или умереть с тобой. — Чонгук прямо смотрел в карие глаза, видя там лишь недоверие. — Где твои люди, эриль? Сюда идут воины Магнуса, чтобы сжечь твою деревню, ему нужен Конгавард. Надо срочно уходить, времени нет!       — Конгавард? — усмехнулся Тэхён и машинально взглянул на свое запястье. Старый золотой браслет, покрытый вязью рун, тускло блеснул в лучах майского солнца. — Он больше не служит конунгу. Я освятил его своей кровью поверх крови отца. Теперь он хранит меня и моих людей, а для конунга станет погибелью.       — Он не знает этого, Тэхён! — Чонгук почти сорвался на крик, не понимая, почему эриль медлит. — Магнусу плевать! Он велел сжечь деревню, а жителей убить, всех до одного. Понимаешь ты это или нет?!       — Они ушли, ярл. Ты напрасно мчался сюда. — Эриль смотрел на него по-прежнему хмуро, а говорил отстраненно. До Чонгука, наконец, дошел истинный смысл этой ледяной стены. Он побледнел, а в глазах отразилась такая сильная, неподдельная боль, какую не способно причинить ни одно вражеское оружие.       — Ты думаешь, я с ними?.. — Чонгук медленно покачал головой, и недавняя ярость в его голосе сменилась глубоким отчаянием. — Как ты мог подумать такое, Тэхён?.. О боги, как ты мог…       — В моих видениях ты шел прямо за ними. С мечом наперевес. Что я должен был думать, Чонгук?       Сердце ярла оборвалось, будто слова Тэхёна ударили ему в грудь. Он шагнул ближе и, схватив эриля за плечи, хорошенько встряхнул его.       — Я не с ними, глупец! Я с тобой!       — Ярл, слышишь? — неожиданно подал голос Торстейн.       Чонгук не успел ответить. Из чащи вышел передовой отряд конунга — около двух десятков воинов с копьями, топорами и круглыми щитами. Они неумолимо приближались к раскрытым воротам поселения.       — Уходи! Тэхён, уходи, ради богов! — неистово заорал Чонгук, выхватывая меч.       Но было поздно. Завязалась ожесточенная, кровавая схватка. Десяток воинов Чонгука и оставшиеся люди Тэхёна противостояли хорошо вооруженному отряду конунга. Даже Вильда не осталась в стороне — разгневанная девушка подбирала у частокола крупные камни и прицельно метала их в нападавших, разбивая чужие щиты и лица.       Мечи скрежетали о железо топоров, а земля окрасилась кровью. Чонгук дрался как одержимый, его клинок крушил врагов налево и направо, а ярость и страх за Тэхёна удваивали его силы.       А Тэхён… Он встал плечом к плечу с Чонгуком. Он не был воином, но в свое время отец научил его не только держать меч в руках, но и ловко орудовать им. Его движения были точными, пусть и не всегда находили цель. В разгар боя один из дружинников конунга метко ударил Тэхёна топором и рассек его левое плечо. Ткань рубахи разорвалась, брызнула кровь, окрашивая предплечье. Эриль вскрикнул, пошатнулся, но всё же смог достать точным выпадом горло нападавшего. Кровь текла по его руке, капая на истоптанную траву, но он продолжал биться, тяжело дыша и бледнея от боли.       Совместными усилиями они отбили первую волну. Улица была завалена телами чужаков, выжившие враги отступили назад, в чащу. Но радоваться было нечему. Тэхён из-за сильного кровотечения терял силы на глазах, несмотря на тугую повязку, которую наспех наложила ему Вильда. Эйнар морщился от боли, стараясь разглядеть рану на бедре. Двое из отряда Чонгука были убиты, еще двое ранены, а из леса уже снова доносился гул голосов и треск ломающихся веток — приближались основные силы конунга во главе с самим Рагнаром.       Чонгук резко повернулся к Тэхёну, схватил его за здоровое плечо и с силой встряхнул. Его глаза были дикими от страха и ярости.       — Уходи! Слышишь меня?! Уходи сейчас же! — его голос сорвался на хриплый крик. — Это была только первая группа! Сейчас их выйдет сотня, мы не устоим! Ты должен жить, Тэхён! Догоняй семьи, уходи в Швецию!       Тэхён смотрел на него сквозь пелену боли, его плечо сильно кровоточило, лицо было испачкано сажей и чужой кровью.       — Я не оставлю тебя здесь умирать, Чонгук… — тихо, но упрямо ответил он, крепче сжимая меч.       — Ты оставишь! — Чонгук прижался своим лбом к его лбу, на секунду закрывая глаза, словно пытаясь запомнить это мгновение на всю оставшуюся жизнь. Его голос дрогнул, став тихим и отчаянным. — Если ты погибнешь, всё это не имеет смысла. Моя жизнь не имеет смысла без тебя.       — Они поймут, что это сделал ты… — тревожно возразил эриль.       — Они ничего не поймут! Мы уйдем обратно в чащу до того, как они выйдут на поляну. Магнус решит, что его отряд наткнулся на засаду язычников. Уходи, Тэхён. Уноси Конгавард. Сохрани то, что осталось от твоего народа. Я обещаю тебе — я выживу, отведу от себя любые подозрения и найду тебя в Вермланде. Беги, любовь моя… Беги!       Тэхён всматривался в его родное, перекошенное болью и решимостью лицо. Каждое мгновение этой близости причиняло физическую боль. Их сердца разрывались от невыносимого понимания: они любят друг друга, но мир, в котором они живут, никогда не позволит им быть вместе. Чонгук — ярл, связанный долгом, семьей и верностью своей земле. Тэхён — изгнанный эриль, чья участь — скрываться в чужих лесах.       Другого выхода просто не существовало. Любая попытка остаться вместе привела бы к новой крови.       Тэхён горько вздохнул, не сводя глаз с Чонгука. Он понимал, что каждая секунда промедления может стоить ярлу жизни. Пора было прощаться.       Люди деликатно отступили на шаг, давая им эту последнюю, возможно, украденную у смерти минуту. Торстейн и Гуннар нарочито сосредоточенно вглядывались в стену леса, держа оружие наготове и закрывая двоих своими широкими спинами. Раненый Эйнар, превозмогая боль, опустил голову и наблюдал, как Вильда, смахнув слезы, старательно поправляла повязку на ноге отца. Никто из них не посмел нарушить безмолвное таинство этого прощания, никому и в голову не пришла его неправильность.       Сглотнув подступившие слезы, эриль коротко, но с отчаянной нежностью прижался губами к губам Чонгука — быстрый, горький поцелуй, пахнущий кровью, железом и дымом.       — Я буду ждать тебя в Вермландских лесах. Не смей умирать, ярл, — прошептал Тэхён и торопливо снял с себя кожаный шнурок с руной. — Возьми. Это когда-то сделал для меня отец. Она сохранит тебя и приведет ко мне.       Чонгук сжал кость в кулаке, чувствуя, как она еще хранит тепло тела эриля, и заставил себя отпустить его. Может быть, навсегда.       Тэхён резко развернулся и, придерживая раненую руку, быстро, как мог, направился к потайной тропе, уводя за собой остатки своего маленького отряда. Гуннар подставил плечо хромающему Эйнару, а Вильда и Асмунд замыкали шествие. Силы эриля были уже на исходе, но ему еще предстояло провести в лесу ритуал, чтобы оморочить врагов туманом и сбить со следа.       Чонгук не провожал его взглядом. Он мгновенно обернулся к своим людям и скомандовал:       — Забирайте наше оружие! Уносите раненых! Быстро, в чащу, уходим тем же путем!       Воины Чонгука действовали как тени. Они не оставили на поле битвы ни одного меча, ни одного щита Арнхейма, которые могли бы выдать их присутствие. Через пару минут в центре разрушенного поселения остались лежать только мертвые воины Магнуса, заколотые топорами и мечами, которые вполне могли принадлежать язычникам.       А спустя еще какое-то время из леса строем щитов вышла основная масса войск конунга. Рагнар лично вышел вперед, ожидая увидеть испуганных язычников, но застал лишь кровавое месиво из тел своих собственных воинов и звенящую, мертвую лесную тишину. Защитники деревни словно растворились в воздухе.       В это же время Чонгук и его отряд, взмыленные и тяжело дышащие, уже выбирались из дебрей Эйдаскога, чтобы тихо и незаметно вернуться домой.

♢✤♢

      Арнхейм, Норвегия       1041 год       Миновало четыре года. Месяц Харп снова принес в Арнхейм тепло майского солнца. Березы покрылись нежной клейкой листвой, а воздух пах сыростью и сосновой смолой.       На залитом весенним солнцем дворе Чонгук крепко держал под уздцы низкорослого вороного жеребца. Ярл мало изменился внешне, был по-прежнему статен и силен, лишь чуть поседевшие виски да жесткая складка вокруг губ выдавали его двадцать восьмую зиму.       Рядом с ним, задрав голову, стоял шестилетний Торберг. Мальчик вытянулся, окреп, а лицо уже начало терять детскую припухлость.       Сегодня был великий день — ярл, как и положено отцу, впервые усаживал сына в боевое седло. Для шестилетнего ребенка это означало только одно — переход в суровый мужской мир.       — Ну что, сын, — Чонгук легко подхватил сына на руки и усадил его в тяжелое седло. Цепкие пальцы Торберга крепко вцепились в широкие кожаные поводья. — На коне ты держаться умеешь, пришло время вступить на путь воина.       Ярл бережно поправил осанку мальчика, накрывая его маленькие кулачки своими большими ладонями.       — Держи поводья крепко, спину прямо, — Чонгук говорил тихо, но его голос сегодня звучал не совсем обычно. Он ловил каждую черточку лица сына, запоминая его на всю оставшуюся жизнь. — Жеребец чувствует твою руку, Торберг. Никогда не показывай коню страх. И людям своим — тоже не показывай. Будь справедливым вождем. Береги мать. Настанет день, и ты возглавишь Арнхейм.       Он сделал всё, что должен был, — вложил меч в руки сына, усадил его в седло, обучил всем главным премудростям юного ярла.       Четыре зимы он не видел Тэхёна, не знал, что с ним. Четыре зимы Чонгук отдавал долг сыну и усадьбе. Четыре зимы. Пятьдесят лун. Время боли, время безмолвия, время НЕжизни.       Руна на груди Чонгука всё это время была теплой. Он заставлял себя верить в то, что Тэхён жив и в безопасности. Если бы не верил, сошел бы с ума.       Но скоро всё должно было закончиться.

♢✤♢

      Четыре зимы назад       Он вернулся из Эйдаскога с почерневшим лицом и сожженным сердцем. Но если гарь и дорожную грязь можно было просто смыть водой, то холод внутри был бесконечным. Без Тэхёна жизнь утратила смысл.       Войска Рагнара не порадовали конунга. Язычники исчезли, Конгавард бесследно пропал, а армия понесла серьезные потери в диком лесу Эйдаскога. И битва в деревне язычников — лишь малая часть этих неприятностей. Кто-то остался в болотах, кто-то стал жертвой диких зверей во время ночных привалов, а кто-то просто отстал и потерялся в чаще. Из тех, кто уходил, домой вернулась половина.       Магнус был в ярости, но вовремя вспомнил слова зятя: «Тот лес мертв». Похоже, Чонгук не врал ему. Поняв это, конунг махнул рукой на непокорного ярла и оставил его в покое.       Чонгука это вполне устраивало. Излишнее внимание венценосного родственника всегда было некстати, а сейчас, когда ярл принял судьбоносное решение — особенно.       Через несколько дней после возвращения из Эйдаскога, поздней ночью, когда усадьба затихла, в покоях ярла горел лишь один светильник. Чонгук сидел у стола, на котором лежал его тяжелый боевой меч, доставшийся от отца. Бригитт сидела напротив.       — Пройдет четыре зимы, Бригитт, и я уйду, — негромко сказал Чонгук, глядя ей прямо в глаза. — Навсегда.       Кровь прилила к ее щекам, руки похолодели, но она лишь сдержанно сказала:       — Ты погубишь имя своего отца, если просто сбежишь, Чонгук. Род Арнасонов будет опозорен, а нашего сына проклянут и лишат наследства.       — Я знаю, — Чонгук говорил спокойно, но Бригитт даже сквозь уязвленную гордость видела, каких усилий стоило ему это. — Я не позволю запятнать Арнхейм позором, а вас с Торбергом выставить на посмешище. Эти четыре зимы нужны мне, чтобы передать сыну всё то, что я должен сделать как отец. А потом я уйду, инсценировав свою смерть. Ты объявишь траур, община погорюет, а через положенный срок Торберг примет законную власть как сын погибшего героя. Твоя честь и честь нашего рода останутся чистыми, Бригитт.       Она долго молчала, слушая сухое потрескивание жира в плошке. Слёз не было, Бригитт давно уже смирилась с холодностью мужа, ценя его усилия скрывать это.       — Пусть будет так, — наконец выдохнула она. — Я вижу, как тебя иссушает тоска, и не стану удерживать твою тень в нашей постели. Боги благословили наш брак только одним ребенком — видно, так судили норны. Но если за это время ты передумаешь…       — Нет, Бригитт. Ничего не изменится.

♢✤♢

      И вот время пришло.       Так же, как четыре зимы назад, они сидят напротив друг друга. Не враги — близкие люди, которые сохранили эту близость ради сына. Обида Бригитт за эти годы остыла, уступив место пониманию и уважению. Она видела, как страдал муж, скрывая от всех свою тоску. На людях держал лицо, но душой уже давно был не здесь. Расспросами она не унижала ни себя, ни его. Он решил — она его решение приняла.       — Я уйду на рассвете. А потом Торстейн вернется с моим мечом. Род не будет опозорен, а сын не станет стыдиться отца.       Глаза Бригитт впервые за долгие годы наполнились слезами. Она накрыла ладонью руку Чонгука:       — Я сохраню твой меч для Торберга. Он вырастет похожим на тебя, ярл. Твой долг перед Арнхеймом выплачен, ты дал нашему сыну имя, силу и будущее. Теперь пришло время идти туда, где живет твое сердце. Я не держу на тебя зла, и, боги свидетели, я отпускаю тебя с миром.       Она горестно вздохнула, но ладонь, лежащая на руке мужа, оставалась твердой. Это было ее искреннее благословение — благословение женщины, которая отпускала мужа к живому счастью, выбирая для своего дома чистую правду вместо холодной мучительной лжи.       Чонгук посмотрел на нее с облегчением и благодарностью:       — Спасибо, Бригитт. Боги воздадут тебе за твое благородство.

♢✤♢

      Спустя двое суток, когда майский закат уже угасал в небе, в ворота усадьбы тяжело въехал Торстейн. Его кольчуга была в копоти, подол плаща обгорел, а рукав пропитался кровью. Следом он вел коня ярла с опустевшим седлом.       Из дома выбежал шестилетний Торберг, а за ним — бледная Бригитт. Она знала правду, но ее лицо оставалось каменным. Окружившие их воины замерли. Торстейн тяжело опустился на колено перед мальчиком и развернул закопченный плащ, в котором лежал меч Чонгука.       — Наш ярл ушел в Вальгаллу, — глухо произнес Торстейн. — Мы объезжали окрестности, как обычно, и углубились в лес. Там на нас напали семеро разбойников. Ярл принял бой и уложил двоих, но его смертельно ранили копьем. Он умер на моих руках в заброшенном охотничьем доме, где мы укрылись. Ярл сильно истекал кровью, и эти псы легко выследили нас по бурым пятнам на траве, да и кони выдали наше укрытие своим фырканьем. Ночью бандиты вернулись с подмогой и подожгли дом со всех сторон.       Торстейн перевел дыхание и заговорил тише:       — Пламя вспыхнуло до небес. Кони на заднем дворе обезумели от страха, порвали привязь и заметались, устроив хаос в темноте. Разбойники отвлеклись. Я понял, что сгорю, успел лишь схватить со стола этот меч, выбил дверь и в дыму прорвался к лошадям. Дом сгорел дотла, оставив лишь пепел. Наш ярл принял огненное погребение, как древние конунги. Перед смертью он просил передать это оружие тебе, Торберг. И напоследок сказал: «Пусть мой сын правит честно и бережет мать и своих людей».       Маленький мальчик сделал шаг вперед и обеими ладонями крепко обхватил тяжелые ножны. На его щеках блестели слезы, но губы были сжаты. Торстейн склонил голову, признавая нового ярла Арнхейма. Бригитт пристально посмотрела на него. Заговор троих сработал безупречно — ярл Чонгук исчез навсегда, оставив сыну воинскую славу и защищенный дом.

♢✤♢

      Наутро Арнхейм погрузился в траур. Над фьордом разнесся протяжный, скорбный рев боевого рога, а скальды слагали висы о ярле Чонгуке, что с воинской честью покинул этот мир. Никто не усомнился в его гибели. Честь рода Арнасонов осталась неприкосновенной.       А двадцать ночей спустя в глухих шведских лесах, куда не доходили приказы норвежских конунгов, Чонгук вел по едва заметной лесной тропе гнедого коня.       На нем был простой холщовый плащ, за плечами — дорожная сума со скудным запасом еды, а искалеченная нога невыносимо ныла от усталости, но бывший ярл не замечал боли. У него больше не было титула, богатства, дружины и власти. Он оставил всё.       Чонгук не знал точной дороги в Вермланд, но все эти четыре года на его груди покоился оберег, который дал ему Тэхён, прощаясь. И сейчас, когда Чонгук углублялся в чащу, старая кость, напитанная кровью рода эрилей, вдруг начала оживать. Она медленно согревала кожу под холщовой рубахой, пульсируя едва заметным, живым теплом.       Оберег, сотворенный старым мастером, отзывался на присутствие его сына, ведя Чонгука сквозь чащу, как невидимый компас. Нить, вросшая в его сердце, наконец-то натягивалась, указывая точный путь.       Когда сумерки начали сгущаться, сосновый бор расступился. На тихой поляне, укрытой скалистым выступом, Чонгук увидел небольшой, крепко срубленный бревенчатый дом. Над крышей вился тонкий сизый дымок.       Ярл замер, не в силах сделать следующий шаг. Руна почти обжигала кожу, и Чонгуку стало понятно — его путь окончен.       Тяжелая дверь тихо скрипнула. На порог вышел Тэхён, держа в руках шкуру, очевидно, для просушки. Но, увидев путника, он застыл на секунду, а потом мех медленно выскользнул из его рук.       Они стояли друг напротив друга через всю поляну. Четыре зимы они не видели друг друга. Четыре зимы жили ожиданием встречи. И верили, что она сбудется…       Чонгук отпустил поводья и откинул назад глубокий капюшон, открывая лицо — осунувшееся, покрытое дорожной пылью, с резкими морщинами у глаз и проступившей на висках сединой.       Тэхён медленно спустился с крыльца. Он шел по сухой хвое осторожно, шаг за шагом, словно боясь, что перед ним лишь очередной морок. На его лице одна за другой рождались эмоции: шок, неверие и, наконец, та самая безусловная, мягкая, исцеляющая улыбка, которую Чонгук мечтал увидеть каждую ночь своей пустой жизни.       Почти вплотную приблизившись к Чонгуку, Тэхён остановился. Его карие глаза блестели от подступающих слез. Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, положил ладонь на грудь Чонгука — прямо туда, где рядом с сердцем висел костяной оберег Хальбарда.       — Я мертв, Тэхён, — хрипло, сорванным от долгого молчания голосом произнес Чонгук. — Ярла Арнхейма больше нет. Его поглотил огонь. Я отдал им всё, что был должен… Но этот оберег привел меня сюда. Твой отец указал мне дорогу к тебе.       — Ты пришел… — прошептал эриль, и в этом тихом выдохе растворилась вся боль четырехлетней разлуки. — Без меча. Без гордости. Просто Чонгук.       — Просто Чонгук, — эхом отозвался ярл.       Он больше не колебался — с силой прижал Тэхёна к себе, зарываясь лицом в его волосы, пахнущие лесом, травами и дымом. Тэхён отчаянно вцепился пальцами в его плечи, пряча лицо в изгибе шеи. Они не целовались — сейчас это было не нужно. Они просто цеплялись друг за друга с отчаянием людей, которые преодолели всё и наконец оказались вместе.       Великий круг судьбы, начатый их отцами, наконец-то успокоился. Боги Севера получили свои жертвы и замолчали. Здесь, в глухих шведских лесах, для них двоих начиналась совсем другая, тихая и настоящая жизнь, купленная ценой отброшенной гордости и великой, выстраданной любви.

♢✤♢

Эпилог

      Спустя год лесной дом уже не казался Тэхёну чужим или холодным. Напротив, он оброс теми самыми уютными мелочами, которые бережно создают обжитые места: на полках сушились лечебные травы, у очага ровной стопкой лежали наколотые дрова, а на широком подоконнике тускло белели заготовки из дерева и кости. Здесь больше не было гнетущей, мертвой пустоты. Теперь дом был согрет глубокой, искренней любовью.       Весеннее солнце уже почти закатилось за горизонт, когда Чонгук вернулся с дальней охоты. Он сбросил у порога тяжелый плащ, пахнущий хвоей и свежим ветром, и устало привалился к косяку, наблюдая за Тэхёном. Эриль сидел у огня, и в колеблющихся бликах пламени его лицо больше не выглядело изможденным или застывшим, как год назад. Сейчас в нем появилась умиротворенная, мягкая безмятежность человека, который наконец-то дома.       Отложив работу, Тэхён посмотрел на Чонгука и улыбнулся. Это была не та усталая улыбка одинокого эриля, которой он когда-то одаривал жителей поселения, а настоящая, живая и предназначенная только одному человеку.       — Ты долго сегодня, — тихо сказал Тэхён.       Чонгук подошел ближе, опустился у ног эриля и просто положил голову ему на колени, закрывая глаза. Весь его груз — былое величие ярла, инсценированная смерть, тяжесть прошлых битв — здесь, в этой лесной глуши, окончательно растаял. Остались только чистая, искренняя преданность и любовь.       — Зверь ушел далеко к ручью, пришлось выслеживать, — глухо отозвался Чонгук. Он потянулся к руке Тэхёна и переплел свои пальцы с его. — Но я знал, что ты ждешь.       Тэхён мягко перебирал тёмные пряди его волос. На груди Чонгука под холщовой рубахой бережно хранился костяной оберег Хальбарда, ставший их общим защитником, а на запястье самого Тэхёна тускло поблескивал Конгавард с защитной рунической вязью — символ того, что магия последнего эриля жива и свободна.       В уединении, вдали от чужих глаз, зависти и жестоких законов общины, они оба научились принимать эту жизнь без страха и гордости.       Мир людей остался где-то далеко за границей леса, со своими тингами, судами и распрями. А здесь, под крышей маленького дома, у них было все, ради чего стоило пройти через любые мытарства — тишина, горящий очаг и они сами, неразлучные и наконец-то по-настоящему счастливые.       Чонгук чуть повернул голову, утыкаясь лицом в ладонь Тэхёна, и шумно выдохнул. Кожа эриля пахла костяной пылью, горечью трав и тем самым едва уловимым теплом, которое Чонгук помнил даже в самые темные свои дни.       — Вильда приходила в обед, пока тебя не было, — негромко проговорил Тэхён, продолжая мягко гладить его по волосам. — Принесла свежего масла и сушеной черники. Сказала, в деревне все спокойно. Гуннар передавал поклон, а Эйнар прислал новый нож для тебя.       Чонгук открыл глаза, посмотрел на Тэхёна снизу вверх и улыбнулся, потеревшись о его ладонь.       — Нож — это хорошо. Надо бы навестить Эйнара, с прошлой луны его не видел.       Он потянулся вперед и бережно, едва касаясь, прижался губами к губам Тэхёна. В этом поцелуе не было прежней отчаянной, надрывной страсти, с которой они когда-то прощались на перекрестках лесных дорог. Это было глубокое, неторопливое признание — мы справились, мы выстояли.       За стенами их дома шумел весенний Вермландский лес, дышала сырая земля, и где-то далеко текла привычная жизнь, в которой они оба давно были мертвы для всех остальных. Но здесь, в кольце рук друг друга, они были живее, чем когда-либо прежде.