Сага о последнем эриле

      Очередная весна пришла в леса Эйдаскога. Снег медленно и как-то неохотно таял, покрываясь ледяной коркой наста. Еще немного, и он сорвется бурными мутными ручьями с лесистых склонов в низину, сметая на своем пути последние следы зимы.       В деревне после тихой и затяжной зимы было непривычно шумно, как будто люди выбрались из спячки и с удивлением оглянулись вокруг. Женщины, развешивая шкуры возле домов для просушки, весело перебрасывались последними слухами, мужчины выкатили летние волокуши, вынесли немногочисленные плуги, — всё нужно было осмотреть при свете дня, чтобы хорошо подготовиться к посевной.       Много не сеяли, но ячмень для каши и лепешек всегда в деревне был свой. Поселенцы вообще старались редко выбираться на ярмарки, только лишь за солью да оселками для заточки ножей и топоров. Лес давал своим жителям почти всё, даже железо, которого вполне хватало, чтобы загрузить работой кузнеца Эйнара.       Солнышко уже грело по-весеннему, и детвора восторженно носилась по деревне, не забывая, однако, и про дела. Кто-то собирал березовый сок в берестяные короба, кто-то отправлялся в лес с силками, чтобы поймать первых весенних птиц, белок или зайцев для семейного котла.       Деревня оживала после зимней спячки. И лишь в доме Хальбарда, который теперь звался домом Тэхёна, по-прежнему царила мертвая тишина.       После ухода отца Тэхён замкнулся окончательно. Он всё так же управлял делами поселения, судил мелкие распри и следил с башни за окрестностями и погодой, но больше никто не видел его мягкой улыбки. Он не стал холоднее к людям, по-прежнему согревая их своей сердечностью, но теперь в этом не было прежней легкой молодости. Сейчас это была усталая мягкость человека, потерявшего всё, но не ожесточившегося и не переставшего заботиться о тех, кто живет рядом с ним.       Жители деревни интуитивно чувствовали перемену, однако те, кто был ближе, ощущали и другое — его глухое одиночество, как будто тоска разъедала его изнутри. Люди объясняли это просто — эриль скучает по своему отцу, и лишь Вильда, чувствующая Тэхёна на каком-то другом уровне искренности и доверия, догадывалась, что дело здесь совсем не в смерти Хальбарда. Что-то другое так изменило эриля.       Она давно смирилась с тем, что Тэхён не видит в ней будущую жену, но не перестала заботиться о нем, теперь уже почти по-матерински. Как и прежде, Вильда баловала его вкусностями, разбавляла своей милой болтовней его одиночество и изредка, несмотря на его протесты, чисто по-женски прибиралась в холостяцком жилище.       Дни Тэхён проводил за работой. Короткий нож в его руке больше не вилял — напротив, он вгрызался в дерево и кость с пугающей, безупречной точностью. Ровные, глубокие борозды рун рождались одна за другой, но эриль больше не позволял себе вкладывать туда душу. Не потому, что боялся, совсем нет. Ради Чонгука он повторил бы это снова и снова, хоть тот и отмахнулся от эриля и его защиты.       Дверь тихо скрипнула. Эриль даже не повернулся на звук, продолжая вырезать руну для маленькой дочери скорняка Йоханна.       — Да хранят боги твой дом. — Вильда неслышно подошла к очагу и поставила принесенный узел на широкую лавку поблизости. Оглянувшись на эриля, она вздохнула и позвала: — Тэхён, поел бы… Похлёбка еще горячая.       Эриль сидел за рабочим столом, низко наклонившись над осколком выбеленной кости. Резак в его руке двигался ровно и уверенно. Он хотел закончить работу сегодня, ночью запечатать руну кровью, чтобы утром она уже начала исцелять ребенка. Тэхён лечил малышку от затяжного кашля с прошлой луны, постепенно девочка пошла на поправку, но отец всё же попросил эриля вырезать руну для его дочери.       — Спасибо, Вильда. Я поем позже, — глухо ответил хозяин, не поднимая глаз от кости.       Девушка, словно не слыша Тэхёна, развязала узел, достала глиняный горшок, от которого потянулся густой аромат мясного бульона и сушёных кореньев и принялась бесшумно прибирать раскиданные по лавке обрезки кожи. Каждое её движение было привычным и домашним. Вильда не сдавалась, продолжая упрямо возвращать нормальную теплую жизнь в это жилище, которое теперь производило впечатление остывшего.       — Йоханн сегодня весь день на ногах, — негромко заговорила она, зная, что Тэхён слушает, даже если молчит. — Сам не свой от радости, что малышке лучше. Говорит, ты вернул его девочку с порога Хель.       Нож в пальцах Тэхёна на мгновение замер. На белой кости уже чётко проступал знак жизни и здоровья. Он вспомнил, как когда-то, ещё до зимы, вырезал защитный амулет для другого человека. Для того, кто обладал силой дикого зверя и в чьих глазах горел огонь, который Тэхён так отчаянно берег в своей памяти до сих пор. «Он отмахнулся от всего», — горькая мысль в который раз задела сердце. Эриль глубже вогнал лезвие в кость, завершая последний штрих.       — Я делаю лишь то, что должен, — отозвался он, и в его голосе Вильда снова уловила ту самую глухую, разъедающую тоску. — Сила рун принадлежит людям поселения. Всем без исключения. Даже тем, кто её не просит.       Девушка выпрямилась и внимательно посмотрела на Тэхёна, на его склонённую голову, тёмные пряди волос, упавшие на лицо, и поняла: он говорит не о дочери скорняка. И даже не об ушедшем отце.       — Хальбард оставил тебе людей, которые любят тебя. — Вильда сделала шаг вперёд, заставляя его посмотреть на неё. — Но ты живешь так, словно боги уже забрали твою душу. Другие не видят этого, а я вижу… Дело ведь не в отце, верно? Его уход принёс скорбь, но не эту… пустоту.       Тэхён наконец поднял голову. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то живое — сожаление? Или растерянность?       — Не нужно, Вильда. — Это прозвучало мягкой просьбой, но не подразумевало возражений. — Не ищи темноту там, где просто наступили сумерки.       — Ты совсем исхудал. — Вильда твердо намеревалась вытащить его из кокона. — И улыбку твою Эйдаског уже четыре луны не видел. Старый Хальбард ушел к Одину, но он не хотел бы видеть тебя живым мертвецом.       Тэхён, вздохнув, отложил нож, неторопливо протер руну обрезком мягкой кожи, отряхнул костяную пыль с рук и поднялся из-за стола.       — Упрямица, — взглянув на девушку, он покачал головой. — Давай твою похлёбку.       Вильда, победно улыбнувшись, быстро накрыла на стол и села напротив, подперев кулаком щеку.       Тэхён ел механически. Он не чувствовал ни вкуса вяленого мяса, ни тепла бульона. Девушка видела это, но радовалась главному: он наконец-то ест. Наверняка первый раз за этот день.       В углу на присаде встрепенулся сокол. Вильда с улыбкой оглянулась на него:       — Чувствует весну. Ему, как и тебе, тесно в этом доме.       Тэхён усмехнулся ее упрямству.       — Ты неисправима. Иногда я сочувствую Асмунду, трудно же ему придется.       Вильда вспыхнула и, смущенно улыбнувшись, отвернулась. Сын старого мельника, Асмунд, давно уже пытался ухаживать за ней, хотя она не отвечала ему взаимностью, по-прежнему надеясь на благосклонность Тэхёна. Однако в последнее время многое изменилось, и теперь Вильда смотрела на Асмунда совсем другими глазами. Он больше не казался девушке навязчивым. Его искреннее, молчаливое внимание, трогательные подарки вроде вырезанного им костяного гребня или искусно сработанной деревянной ложки растопили её холодность. Асмунд оказался на редкость чутким и работящим, и однажды Вильда поймала себя на мысли, что он стал ей по-настоящему симпатичен, и лучшего кандидата в мужья во всем Эйдаскоге ей точно не найти.       Эйнар, отец девушки, был не против, Тэхён, посмотрев нити судьбы Асмунда и Вильды, тоже дал добро, и теперь оба дома готовились к свадьбе, назначенной на конец весны.

♢✤♢

      Ближе к вечеру, когда сумерки медленно опускались на деревню, Тэхёна пронзило странное, дикое беспокойство. Кожа на затылке покрылась мурашками, кровь бешено застучала в висках. Родовое, почти звериное чутье провидца, тревожно опередив мысли, четко указывало на приближающуюся опасность.       Эриль стремительно покинул дом, чтобы подняться на смотровую башню. Вцепившись пальцами в сырые перила, он устремил взгляд на север, за пределы Эйдаскога. Там уже было темно, но Тэхёну дневной свет и не был нужен. Закрыв глаза, он по-звериному повел носом и замер, почувствовав то самое… Сердце бешено забилось резкими рваными ударами, мешая нормально вздохнуть.       Он едет. Он уже близко.       Сквозь сырость весеннего леса, сквозь туман, поднимающийся из низин, сквозь свою боль и обиду Тэхён физически почувствовал, как к нему приближался Чонгук.       Эриль медленно откинул голову назад и поднял глаза в угасающее небо.       — Ты возвращаешь его, Один. Значит, предначертанное сбудется.

♢✤♢

      Чонгук гнал коня не жалея. Пятеро всадников, несмотря на весеннюю распутицу, преодолели путь до Эйдаскога за десять ночей, хотя в прошлый раз на это ушло больше пятнадцати. Кони хрипели, их бока были покрыты грязной пеной, а сами воины валились с ног от усталости, но ярл не позволял делать долгих привалов. Им двигал удушающий, первобытный страх: успеть, пока ОН жив. Если жив.       Отряд делал короткие остановки только лишь для того, чтобы наскоро перекусить да забыться недолгим сном. Чонгук был готов скакать и ночью, но Торстейн еще в начале пути негромко, так, чтобы не слышали остальные, осадил его:       — Иногда спешка может быть губительна, ярл. Мы скачем напрямик, по бездорожью, и если в темноте один из коней споткнется о камень и повредит ногу — помощи ждать неоткуда.       — Если боги захотят, он и днем споткнется, — огрызнулся Чонгук, в душе признавая правоту Торстейна.       — Не стоит помогать им в этом, — хмуро парировал опытный воин.

♢✤♢

      К исходу десятого дня, добравшись до заветной поляны на границе леса, Чонгук резко осадил жеребца.       — Разбейте лагерь здесь, — глухо бросил он Торстейну. — Ждите меня. Если не вернусь к шестому рассвету — уводи людей в Арнхейм.       — Ярл, ты снова идешь один? Это безумие! — попытался возразить старый охотник, но Чонгук лишь полоснул по нему тяжелым, бешеным взглядом. Торстейн осекся.       Ярл пустил коня вскачь, углубляясь в чащу. Густые лапы величественных елей почти не пропускали сюда лучи солнца, и лес казался чужим и враждебным. Чонгук помнил дорогу лишь интуитивно, какими-то обрывками ощущений, да и магия скрытия, окутывающая поселение, сопротивлялась ему. Пространство двоилось в глазах, еле заметные тропы петляли, уводя в тупики, деревья казались одинаковыми, а конь спотыкался даже на ровной поляне.       «Покажись! Покажись, чертов колдун!» — мысленно рычал Чонгук, вглядываясь в сумрак дебрей и выискивая взглядом ломаные ветви или следы чужого присутствия. Он судорожно пытался поймать если не запах, то хотя бы полузабытое ощущение вереска и меда из своих снов, чтобы оно вывело его к цели.       Где-то в глубине души он был рад, что его так водит по лесу. Магия Тэхёна работала, а это значит, что эриль жив.       Вдруг конь испуганно всхрапнул и зарылся копытами в оттаявшую землю так резко, что ярл от неожиданности упал на шею жеребца.       Из густого серого тумана, прямо перед мордой коня, вырос силуэт. Тэхён стоял неподвижно, завернувшись в тяжелый темный плащ. Его лицо, бледное и осунувшееся, казалось маской в наступающих сумерках.       Чонгук замер, тяжело дыша. Лавина облегчения обрушилась на него с такой силой, что закружило голову. Жив. Слава богам, он жив. Старая легенда не сбылась — огонь Арнхейма не выжег эрилю легкие.       Ярл видел колючий жесткий взгляд Тэхёна, но ликование внутри пока не давало осмыслить это.       — Зачем ты здесь? — жестко, с ледяным спокойствием спросил эриль, не делая ни шага навстречу. — Я стер твои воспоминания. Ты должен был остаться в своем доме. Зачем ты пришел на мою землю снова?       Тэхён задавал вопросы, ответы на которые знал. Это не было волей ярла, на то была воля Урд, соткавшей нить их судеб.       Чонгук медленно сполз с седла, больная нога противно отозвалась болью, но он даже не поморщился. Ярл подошел ближе, вглядываясь в каждую черточку лица Тэхёна, замечая тени под глазами и сухие обветренные губы.       — Твоя магия не так уж и сильна, эриль, — хрипло ответил он, пытаясь совладать с голосом. — Я не смог забыть. Ты мучил меня, приходя в мои сны и напоминая о себе. Мучил так, что я задыхался, пытаясь вспомнить хоть что-то. А потом меня обожгла твоя кровь в руне. Ты заклеймил меня ею, эриль. Я сжег Альгиз. И только позже узнал, что магия крови делает с мастером, когда оберег уничтожают.       Чонгук не отрываясь смотрел в карие глаза, и больше всего на свете ему сейчас хотелось увидеть в них то тепло, которое там когда-то жило. Но он сам уничтожил его одним необдуманным поступком. Ярл не жалел себя в эту минуту, не за тем приехал. Он жестко выдохнул признание:       — Я думал, что убил тебя.       Тэхён горько, едва заметно усмехнулся:       — Ты почти сделал это. Огонь твоего очага едва не уничтожил меня. Но боги иногда милосердны к таким, как мы.       — Мы? — непонимающе переспросил Чонгук, однако эриль будто не услышал его.       Он посмотрел на потемневшее небо, а затем — на ярла. В его памяти мгновенно всплыл рассказ Хальбарда о Кальве — о том, как он рисковал всем, чтобы помочь семье эриля скрыться от королевского гнева. Предать память Кальва и оставить его сына на растерзание ночному лесу Тэхён не мог, да и не хотел. Гнев богов за такое бесчестие пал бы на весь его род.       — Идем. Ночь близко, в лесу тебе делать нечего. Мой отец помнил добро твоего отца, и ради памяти Кальва я не оставлю тебя здесь на съедение волкам.       Чонгук молчал. Воздух в лесу становился всё холоднее, весенние сумерки стремительно сгущались, превращаясь в непроглядную, опасную тьму. Там, в глубине этой тьмы мог быть кто угодно — голодные волки, безжалостные тролли, или люди, чьи сердца были куда чернее любого лесного чудовища.       Тэхён был прав: оставаться в лесу ночью или скакать обратно в лагерь для ярла было верной гибелью. Но идти за эрилем было страшнее. Одно его присутствие рядом лишало Чонгука разума и хладнокровия, заставляя сердце бестолково подпрыгивать в груди.       Не услышав шагов за спиной, эриль обернулся и вопросительно посмотрел на Чонгука, словно прочитав его мысли:       — Боишься, что околдую?       Чонгук и так знал, что уже околдован. Боги покарают его за это рано или поздно. Но сейчас выбора не было. Или он был, но ярл не хотел выбирать. Взяв коня под уздцы, он покорно захромал за эрилем.

♢✤♢

      В доме Хальбарда было сумрачно, тихо и прохладно: очаг едва тлел, не давая тепла. Тэхён, повесив плащ возле двери, молча зажег светильник в глиняной плошке, стоявшей на столе, и обернулся на гостя. Тот будто окаменел в дверях, жадно вдыхая запах, который помнился всё это время — густая сладковатая горечь сухих трав, приправленная дымом. Так пахло только здесь, в жилище эриля.       Придя в себя, Чонгук огляделся, не заметив присутствия старого мастера, который в прошлый раз встречал его суровым взглядом.       — Где твой отец? — тихо спросил ярл, снимая тяжелый дорожный плащ.       Тэхён подошел к очагу, бросил в него пару поленьев и, не оборачиваясь, ответил ровным, безжизненным голосом:       — На исходе Йоля Хальбард ушел в Вальгаллу. О́дин забрал его жизнь взамен моей. Мой отец умер, чтобы я выжил после того, как ты швырнул руну в пламя.       Слова эриля ударили Чонгука под дых. Осознание цены, которую Тэхён заплатил за его эгоистичное желание избавиться от тоски, выжгло внутри ярла остатки гордости.       — Тэхён… — Чонгук сделал шаг вперед, но эриль резко выставил ладонь, запрещая приближаться.       В воздухе повисла звенящая, невыносимая тишина. Они стояли друг напротив друга — непокорный воин и лесной провидец. Между ними было абсолютное, глухое непонимание: Чонгук не мог принять то, что этот мужчина смог так подчинить себе его разум и волю, а Тэхён не мог простить предательства руны. И в то же время воздух словно искрил от дикого, изматывающего притяжения. Жажда коснуться друг друга, восполнить месяцы этой живой пытки была почти осязаемой, но гордость, обида и непринятие своих чувств держали обоих на расстоянии.       — Спать будешь на лавке, — холодно отрезал Тэхён, прерывая этот затянувшийся взгляд. — Утром уезжай.

♢✤♢

      Ночью Чонгук проснулся от странного, незнакомого звука. Это не было завыванием ветра или гудением пламени в костре. Гул — пугающий, монотонный — будто исходил из самой глубины земли. Спросонья ярлу даже почудилось, что дом покачивается в этом мороке.       Он мгновенно подобрался, сев на лавке, и тут же его взгляд уперся в Тэхёна. Тот сидел возле очага со скрещенными ногами, его глаза были широко распахнуты, но зрачки закатились, оставляя лишь белки. Из пламени очага поднимался густой, одуряюще пахнущий травами дым, окутывая эриля. Тэхён медленно раскачивался из стороны в сторону, исторгая из груди низкий, вибрирующий, больше похожий на рычание, гул. Чонгук пораженно замер. Лавка под ним продолжала ходить ходуном — или ему это только казалось из-за дурмана? Уши заложило от пугающего гальдралока, который хрипло извергал из себя эриль, а тело ярла охватила дрожь.       Обезумевшим от ужаса взглядом он смотрел на человека, который медленно и ритмично покачивался возле огня, и, цепенея, не узнавал в нем Тэхёна. Как будто кто-то чужой, древний и холодный вселился в его тело, потому что слова, которые вылетали из губ эриля, не были знакомы Чонгуку. Кровь стыла в его жилах от этих неестественных, вибрирующих звуков.       Ярл сначала ничего не понимал, завороженный и напуганный этим зрелищем. Но затем в его затуманенном сознании вспыхнуло страшное, омерзительное прозрение.       Это был сейд. Магия духов, магия изменения реальности, предсказания и морока. Магия, которую по законам Севера имели право практиковать только женщины — вёльвы. Для мужчины заниматься сейдом считалось высшим бесчестием. Это было эрги — потерей мужественности, постыдным, бабьим колдовством, за которое мужчин сжигали или изгоняли навсегда.       Чонгуку даже в голову не могло прийти, что Тэхён способен на такое.       Вся ярость, весь стыд за свою слабость и зависимость, за сны со слезами, за холодность к жене и позорную тоску по мужчине в один миг нашли логическое объяснение в голове ярла.       «Он не просто выходил меня, — бешеная мысль обожгла разум Чонгука. — Он подчинил меня. Он использовал грязное бабье колдовство, чтобы привязать меня к себе, оседлать мою волю и сделать своей кобылой!»       Кровь хлынула ему в голову, ослепляя бешенством. Рука привычным движением выхватила из ножен тяжелый боевой меч, и ярл, сорвавшись с лавки, в один прыжок оказался у очага. Сталь зловеще блеснула в полумраке.       Чонгук в исступлении занес меч над головой Тэхёна и заорал, срывая голос:       — ТЫ ОКОЛДОВАЛ МЕНЯ!!! — Истошный, полный дикой ярости крик ярла остановил гортанные звуки. — Ты подчинил мою волю своим грязным сейдом! Отвечай, эрги!!!       Тэхён даже не вздрогнул. Он медленно, словно преодолевая сопротивление сознания, закрыл глаза, а затем так же медленно поднял веки. Мутный, подернутый дымкой взгляд остановился на тускло блеснувшем лезвии, а затем эриль криво усмехнулся от узнавания картинки из своих видений. Вот он, меч, занесенный над его головой, и вот эти черные глаза, обжигающие кипящей в них яростью.       — Опусти железо, ярл, — хрипло произнес Тэхён. Он говорил тихо и спокойно, но связки, надорванные гальдралоком, подводили его. — Ты слишком громко кричишь для гостя.       — Отвечай! — Чонгук резко опустил руку, уперев острие меча прямо в грудь сидящего эриля и зарычал по-звериному, через душившую его обиду: — Ты мучил меня все это время. Четыре луны я задыхался в собственном доме! Я засыпал и просыпался с ощущением твоих ладоней на моем лбу. Я плакал во сне каждую ночь, вновь и вновь теряя тебя. Я сходил с ума, не понимая, почему меня тянет в этот проклятый лес. Я тосковал по тебе до безумия! А это оказался твой морок?! Твой грязный сейд?!       В глазах ярла горел опасный, мстительный огонь человека, который наконец-то нашел виновника своих страданий.       — Я ненавижу тебя, эриль! Боги накажут меня за мое безумие, но и ты не уйдешь от их кары.       По губам Тэхёна скользнула едва заметная презрительная усмешка. Игнорируя приставленный к груди меч, он оперся рукой о пол и тяжело поднялся на ноги. Чонгуку пришлось невольно отступить на полшага, но клинок он так и не убрал — острие теперь смотрело эрилю прямо в сердце.       Тэхён сделал короткий шаг вперед, сам натыкаясь грудью на холодный металл, но даже не моргнул. Взгляд Чонгука по-прежнему метал молнии, но эриль видел в этих гневных всполохах и другое — страх. Страх перед самим собой, перед своей беззащитностью и зависимостью от лесного эрги.       Тэхён прерывисто вздохнул, глядя в черные глаза, обещавшие смерть.       — Морок? — Он устало качнул головой. — Твоя гордыня так велика, ярл, что ты видишь себя центром всего? Ты думаешь, я стану тревожить богов и духов для того, чтобы привязать к себе мужчину?       Эриль медленно провел ладонью по лицу, словно стирая остатки транса, и снова посмотрел на ярла — хмуро, но без зла.       — Не для того, чтобы одурманить тебя, пою я песни сейда, — отрезал Тэхён. — Ты пришел сюда незваным, Чонгук, и своим вторжением снова нарушил защиту этой земли. Я должен был это сделать. А то, что ты проснулся и всё услышал — это пустое и ничего не значит. Моя магия и покой моих людей стоят выше твоего комфорта, ярл. Если тебе было страшно и противно — считай это своей платой за то, что явился сюда.       Слова Тэхёна ошеломили Чонгука. Осознание того, что его мучительная, изнуряющая тоска была не чужим колдовством, а его собственной, настоящей слабостью, будто сбило с ног и лишило воздуха. Ярость по-прежнему клокотала внутри него, но это уже не было гневом воина, презирающего эрги. Это была ярость раненого зверя, чью гордость только что безжалостно растоптали. Ему отчаянно нужно было защититься, заглушить этот позорный, обнаженный стыд, вернуть контроль единственным понятным ему способом — силой.       Рука крепче сжала меч.       И в этот же миг Чонгук почувствовал, как комната вокруг него начинает плыть. Сизый, сладковато-горький дым дурманящих трав, заполнивший жилище, окончательно проник в его легкие, отравляя разум. Опьяняющий угар сорвал все внутренние запреты, обострил страхи и вытащил наружу потаенное безумие.       Ослепленный и одурманенный, кипящий злостью и чувствующий себя униженным, Чонгук рванулся вперед, теряя остатки рассудка. Из его груди вырвался дикий, истошный рык, разорвавший тишину дома:       — Да как ты смеешь, эрги?! Я — ярл! Я потерял себя в твоем лесу, как проклятый пес, а ты говоришь, что я ничтожнее дыма из твоего очага?!       Этот крик был полон не столько гнева, сколько невыносимой, бесконечной боли мужчины, который окончательно запутался в себе. В своем безумии Чонгук с силой надавил на меч, готовый пронзить Тэхёна насквозь, уничтожить того, из-за которого сам чуть не стал эрги, но… замер, утонув во взгляде карих глаз.       Ярл был готов к чему угодно — к ответной агрессии, к страху, к злым оскорблениям, но только не к тому, что увидел.       Там не было страха, не было злости. И покорности судьбе Чонгук тоже там не нашел. Тэхён смотрел так, будто ему было очень больно за Чонгука, будто он хотел прижать его к своей груди, чтобы баюкать, как любимое дитя, укрыв от всех бед. Рука ярла, державшая оружие, медленно опустилась, безвольно повиснув. Клинок тяжело упал на земляной пол.       Буря внутри успокоилась, а разум словно очистился от дурмана. Чонгук сдался.       — Ты уничтожил меня, эриль, — сокрушенно покачав головой, прошептал ярл.       Он стоял перед Тэхёном — мужественный потомок конунгов, воин, не знающий поражений, — но выглядел сейчас как человек, который проиграл главное сражение в своей жизни. И проиграл его самому себе.       Тэхён не пошевелился. Он продолжал смотреть на Чонгука тем самым невыносимо глубоким, понимающим взглядом. В тусклом свете очага его лицо казалось слишком бледным и уставшим.       — Я не трогал тебя, ярл, — тихо ответил Тэхён. Его голос больше не звенел сталью, теперь он звучал мягко, но обреченно. — Человек уничтожает себя сам, когда пытается воевать с собственной правдой.       — Моя правда — это мой дом, моя семья и мои люди! — Чонгук горько усмехнулся, и эта улыбка больше походила на гримасу боли. — А ты… Я не узнаю себя. Я думаю о мужчине так, как умирающий от жажды не думает о глотке воды. Ты врос в меня, эриль, как будто стал мною. Или я стал тобой.       Если бы только Тэхёну было позволено обнять его, укрыть от горьких дум, согреть своим теплом… Но он держал себя в руках, чувствуя, как внутри всё разрывается от душевной боли.       Чонгук по-прежнему тонул в его глазах, не отрываясь смотрел в карие омуты, будто пытался найти там ответы.       — Как мне жить дальше, Тэхён? Вернуться к людям и сделать вид, что этой зимы не было? Что я не стоял здесь, готовый убить тебя за то, что просто хочу быть рядом?       Эриль отвел взгляд на тлеющие угли очага. На его губах снова появилась та самая едва заметная, горькая улыбка. Боги заигрались с их судьбами…       — Зима закончилась, Чонгук. Снег скоро сойдет. Ты вернешься домой и прикажешь себе забыть Эйдаског. Моей магии для этого не хватило, но ты справишься сам.       Чонгук молчал. Он знал: то, что сейчас разрывает сердце —это останется с ним навсегда. И никакая магия, и никакая решимость это уже не изменят. Это его нить судьбы, которой он не позволит переплестись с судьбой эриля, покорно приняв эту насмешку богов. Но прямо сейчас…       Чонгук осторожно взял его лицо в свои ладони. Он смотрел и не мог насмотреться на Тэхёна, любовался его крохотной родинкой на кончике носа и приоткрытыми губами. А потом… Он сам не понял, как поцеловал их.       — Сладкие… — прошептал он с удивлением, в котором послышалась отчаянная безнадежность. Сердце защемило от нежности и какого-то детского восторга — это был первый поцелуй ярла.       Собственную жену он никогда так не целовал. Никогда в жизни.

♢✤♢

      …и небеса не разверзлись, а боги не кинулись наказывать отступников. Коснувшись губ Тэхёна, ярл медленно отстранился от него и прошептал:       — Мой род проклянет меня…       Тэхён не отвел взгляда, полного бездонного, бесконечного отчаяния. Казалось, он захлебывается в нем.       — Твой род останется с тобой, ярл, — тихо ответил эриль. — А то, что случилось здесь… останется лесу.       В его глазах Чонгук увидел то же, от чего выла собственная душа: тоску, которая теперь будет иссушать до самой смерти. Всё, что они могли друг другу дать, осталось в этом поцелуе. Больше ничего не будет. Они прощались. Без клятв, без обещаний, без надежды на новую встречу. Навсегда.       Чонгук медленно опустил руки, выпуская лицо эриля из своих ладоней, и это ощущалось так, словно он заживо сдирал с себя кожу. Он молча нагнулся, поднял с земляного пола свой меч и с сухим щелчком вернул его в ножны.       Ярл не стал ложиться. Он сел на лавку, уставившись на тлеющие угли очага, и замер, боясь сделать даже вдох. Тэхён вернулся к очагу и тоже затих, глядя в огонь.       Они не произнесли больше ни слова. До рассвета оставалось совсем немного.

♢✤♢

      Едва ночное небо начало светлеть, ярл молча засобирался. Затянул ремни перевязи, проверил меч, поправив ножны. Он делал всё так неторопливо и обстоятельно, словно собирался в дальний поход. Хотя так ведь и было. Поход без возможности вернуться.       Тэхён стоял у порога, скрестив руки на груди. Внешне он казался абсолютно холодным, бледным и спокойным. Но внутри его в этот момент обжигал тот же огонь, который чуть не убил эриля в ночь, когда была сожжена Альгиз. Его сердце разрывалось от невыносимой боли, умоляя остановить, задержать, удержать Чонгука. Но Тэхён молчал, стиснув зубы. Он знал: покажи он сейчас хоть каплю своей слабости, пролей хоть одну слезу — и ярл погибнет, запутавшись в себе окончательно. Ради самого ярла, ради его спасения эриль обязан был оставаться этой безжалостной, непоколебимой скалой.       Чонгук, бросив последний взгляд на жилище, шагнул к Тэхёну и посмотрел ему в глаза.       — Я не хочу забывать тебя.       — Ты должен.       Ярл шагнул ближе. Вчерашняя ночь изменила всё. Сегодня Чонгук уже знал, как простится с Тэхёном. Без слов. Так, как прощаются навеки — позволив себе больше, чем можно.       Он провел ладонью по холодной щеке эриля. Сначала робко, но, заметив, как Тэхён подался на эту ласку, он притянул его к себе.       Поцелуй был горько-соленым — то ли от запаха трав, осевших на губах Тэхёна, то ли от слез Чонгука, которые он даже не пытался сдержать.       И в это мгновение Тэхён окончательно сдался. Он ответил на поцелуй, вложив в него не боль расставания, а безусловную любовь и тихую нежность. Всё то, что не мог и не имел права сказать словами: и прощение за ночной крик, и безграничную тоску, и признание того, что эта зима выжгла на его сердце имя Чонгука навсегда.       Ярл отстранился первым, чувствуя, как внутри всё обрывается от любви. Он отчаянно выдохнул прямо в эти приоткрытые, подрагивающие губы:       — Прощай, эриль. Теперь уже навсегда.       Он резко развернулся, не позволяя себе больше ни секунды слабости, и, распахнув дверь, шагнул во двор. Вскочив в седло, Чонгук взмахнул поводьями и сжал бока коня ногами, посылая его вперед. Жеребец рванул с места и стремительно умчался прочь, унося всадника в серую пелену предутреннего тумана.       И только когда все звуки растворились вдали, Тэхён позволил себе опустить плечи. Ухватившись рукой за косяк, он тяжело вдохнул холодный воздух, пытаясь заглушить рвущиеся из груди рыдания.       Всё закончилось.       Эриль поступил так, как велело его сердце. Он спас Чонгука, отпустив его с миром. Но себя спасти уже не мог.