Седьмая остановка

Адель вошла в свою комнату, слегка толкнув дверь плечом, и оставила свет выключенным. Она прошла к раковине, едва избежав столкновения с угловатой тумбочкой. Сил на осторожность больше не было. Ловким движением ногтя Адель подцепила край ярко-голубой линзы и с тихим щелчком извлекла её из глаза. Защитная оболочка исчезла. Её собственный взгляд: уставший, больше не нуждавшийся в укрытии. Теперь она осталась наедине со своим отражением, лишённым какой-либо тени былого превосходства. Внутри Адель словно поселилась гнетущая тьма, до боли знакомая ей, от которой она тщетно пыталась сбежать, покидая прошлый город. Парализующий страх перед отцом никуда не исчез — он просто следовал за ней, сменив облик на лицо нового отчима. Вся та дешевая ложь, которой она упорно окружила Вику, вся придуманная тактика теперь выглядела как жалкий кусок гнилой фанеры. Адель изводила себя изнутри собственной трусостью. Она не смогла признаться даже себе, что эта «одноклассница-гомофобка» всего за пару недель превратилась в её единственный источник свежего воздуха. Воздуха, который Адель сама же заглушила своими бесполезными играми. *** В комнате стало тихо. Посреди, прямо под тусклой лампочкой, откуда-то взялся старый стул, а над ним от сквозняка слегка раскачивалась петля. Она смотрела на грубую веревку и чувствовала, как внутри все немеет. Смерть перестала быть просто мыслью, она стала вполне реальной, с запахом пыли и жестким ворсом. Казалось, что там не будет ни боли, ни проблем, только тот покой, которого ей так не хватало. Она осторожно подняла ногу и ступила на покосившийся стул. Прямо перед лицом качнулся узел, задев щеку колючим волокном. В сжатой ладони был зажат телефон, экран которого едва подсвечивал снизу подбородок и искусанные до крови губы. На экране в поле ввода замирал текст — абзац её искренней мольбы и стыда, который она никогда и ни за что не осмелилась бы произнести вслух: «Ты оказалась права, Вик. Я причинила тебе боль, потому что боялась остаться ни с чем. Мне по-настоящему страшно… если ты не найдёшь в себе силы прийти ко мне, я боюсь, что просто исчезну без следа. Прости меня за все ошибки, которые я совершила». Пальцы замерли над кнопкой отправки. Одно нажатие — и Вика узнает все, а хрупкая маска окончательно разобьется на осколки. В голове возник образ Вики — избитой отчимом, со сломанными рёбрами, стоящей посреди холодного двора. Девочка, которая только недавно раскрыла перед ней свою душу, преодолев все собственные принципы и страхи, но в ответ получила лишь жестокий удар. Отправить это сообщение сейчас означало бы не честность. Это было бы новой, эгоистичной попыткой переложить на неё собственный страх. Попыткой вынудить Вику спасать её, тогда как сама Николаева едва держалась на ногах. Она понимала, что это несправедливо. Понимала, что снова тянет Вику за собой. Но мысль исчезнуть, так и не сказав правду, оказалась страшнее. Пальцы слегка дрожали, ноготь нервно постукивал по стеклянному экрану. Адель с трудом сглотнула и, преодолев внутреннее сопротивление, нажала на синюю стрелку отправки сообщения.  Экран на миг застыл, но затем под текстом выскочила красная ошибка: «сеть недоступна». Она смотрела на экран несколько секунд. И в тот же миг стул под ногами растворился. Петля затянулась, и Шайбакова упала в холодный вакуум, где мгновенно вырвало весь воздух из лёгких. Но с этой тьмой она встретила не только долгожданный покой, но и дикий страх перед смертью. В ту же секунду Адель вдруг остро почувствовала, как сильно она хочет жить. Ей просто нужно было снова ощутить твердый пол под ногами, вдохнуть воздух в комнате и услышать хоть какой-то звук. Именно тогда она осознала, что совершила ошибку, которую уже нельзя исправить. Шайбакова начала терять сознание, в голове нарастал шум, и в этот момент перед ней возник образ Вики. О ней она жалела больше всего в жизни. Вика стояла в своем большом черном худи и молча смотрела на нее. В этом взгляде было столько разочарования, что Адель стало не по себе.  Шайбакова понимала, что оставляет после себя только обиды и ложь. Все это время она пыталась скрыться от лицемерия, но даже не заметила, как сама стала человеком, который обманывает и делает больно тому, кто ей по-настоящему открылся. Ей хотелось крикнуть Вике, дотянуться до неё и вымолить ещё один шанс — просто быть рядом, без этих игр. Но навалившаяся темнота не дала ей издать ни звука, и это последнее чувство вины просто исчезло. Адель рывком распахнула глаза и судорожно вдохнула, отходя от этого кошмара. Сердце гулко стучало, отдаваясь эхом в голове. Адель села на кровати, лихорадочно ощупывая шею руками — никакой веревки, конечно, не было. Вокруг стояла всё та же комната, где стены растворялись в ночной духоте. Посреди не было ни стула, ни петли. Это был всего лишь сон. Адель спустила ноги на пол, ощущая их предательскую дрожь. Глаза в зеркале над раковиной выглядели уставшими, но настоящими — светло-голубую линзу она действительно сняла ещё до того, как провалиться в сон. Её внутренности всё ещё сжимались от жуткого страха смерти, охватившего её всего мгновение назад. Но ещё сильнее душу терзало воспоминание о Вике. О её взгляде. Она потянулась к тумбочке и схватила телефон. Чат с Викой оставался неизменным — последнее сообщение Адель: «прости», на которое Вика так и не ответила. С силой бросив телефон обратно на тумбочку, она провела пальцами по своим кудрявым волосам, болезненно сжимая их. Нужно было хоть немного прийти в себя. Адель торопливо натянула чёрные штаны, накинула через голову мятую серую толстовку и, не удосужившись даже взглянуть в зеркало, вышла из своей комнаты. В квартире стояла глухая тишина. Она повернула ключ в замке и поспешила вниз по холодным бетонным ступеням подъезда. Снаружи на улице её встретила влажная сырость утра. Засунув руки в карманы, она направилась к дому Вики. Пальцы наткнулись на твёрдый предмет — огрызок мела. В памяти Адель мгновенно всплыла та самая остановка. Тогда Вика молча обвела мелом слово: «ВИДЕЛЬ». Адель стиснула зубы и ускорила шаг, едва сдерживаясь от того, чтобы перейти на бег.  Спустя примерно десять минут она оказалась в её дворе. Окна Вики на втором этаже были погружены в темноту, задернутые шторы скрывали всё внутри. Адель нашла в телефоне контакт Вики и набрала номер.   Дрожащими пальцами, холодными от утреннего мороза или смутного страха, который не отпускал её с момента пробуждения, она прижала трубку к уху.   Первый гудок раздался в динамике. Адель задержала дыхание, её взгляд невольно устремился на потёмневшие зашторенные окна второго этажа.  Следом прозвучал второй гудок, и на третьем она уловила едва заметное шевеление шторы в комнате Вики.  Теперь четвёртый гудок. Адель уже собиралась прекратить вызов, мысленно решив, что Вика либо ещё спит, либо просто заблокировала её номер после вчерашнего случайного поцелуя с Катей и последующего губительного диалога. Но на пятом динамик сухо щёлкнул. На другом конце линии было гнетущее молчание, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием. Вика не спала. Адель с трудом проглотила ком, застрявший в горле. Всё её тщательно выстроенное безразличие, все продуманные фразы, которые она мысленно повторяла, пока шла через дворы, в одно мгновение испарились из головы. — Вика… — хрипло сказала Адель, вцепившись свободной рукой в край кармана. — Я у твоего подъезда. В трубке всё ещё царила тишина. Вика не бросала трубку, но и говорить явно не торопилась. Такое напряжённое молчание сжимало всё внутри Адель в тугой комок. — Хочешь покурить? — уже тише добавила Адель. В ответ раздался только выдох. Вика сбросила вызов, не сказав ни слова. Адель медленно опустила руку с телефоном. Холодный утренний воздух ударил в лёгкие, но то спасительное чувство свободы, которого она так искала, не принёс. Прошло несколько минут. Адель переступала с ноги на ногу, чувствуя, как сырость проникает в подошву кроссовок. Пальцы в кармане толстовки нервно сжимали обрубок белого мела. Она уже собиралась развернуться и уйти, как вдруг изнутри подъезда раздался глухой звук открывающегося замка. Из темноты подъезда, точно нехотя, показалась Вика. Она шла медленно, но Адель сразу заметила в ней усталость, сковавшую плечи. Вика остановилась на верхней ступеньке крыльца, не делая больше ни шага навстречу. Она, не поднимая глаз, молча вытянула правую руку вперёд, требуя обещанную сигарету. Шайбакова быстро достала из кармана помятую пачку и протянула сигарету. Следом чиркнула зажигалкой, прикрывая слабый огонек ладонью от ветра. Вика глубоко затянулась. Серый дым поплыл вверх, растворяясь во влажной духоте тумана. — Насчёт вчерашнего, Вик… я соврала. Из-за алкоголя было помутнение, я даже не поняла, о чём шла речь, — сказала Адель неуверенно, отводя глаза. — Помутнение, значит, — негромко повторила Вика. Голос у неё был глухой, будто она растеряла всю злость ещё по дороге вниз. — Понятно. Адель краем глаза уловила, как Николаева едва заметно ведёт плечом, будто пытаясь сбросить остатки ночного оцепенения. В её позе не было привычной агрессивной готовности ввязаться в драку — только измотанность. Та самая, от которой не спасёт даже пачка сигарет. — Я тебя разбудила со своим звонком? — спросила Шайбакова. — Нет, я даже не спала. Просто думала, если проигнорирую твои звонки, то ты перестанешь меня обзванивать. Оказалось, что ты слишком упрямая. Адель виновато вздохнула и прошлась рукой по волосам. — Слушай…  — Адель, — перебила её Вика, — Если ты пришла очередной раз потренироваться в своей дешёвой тактике, то выбрала хреновое время, — Вика наконец перевела на неё взгляд. — Я полночи сидела на кухне и думала. Знаешь, о чём? Адель промолчала. Горло сдавило мёртвой хваткой, точно верёвка из её кошмара всё-таки оставила невидимый след на коже. — О том, какая я дура, — Вика горько усмехнулась, сплёвывая горький табачный привкус на мокрый асфальт. — Думала, что если ты припёрлась ко мне тогда ночью с синяками… что это что-то значило. Что мы одинаковые.  — Вик, послушай… Вика бросила окурок под ноги и с силой раздавила его ногой, размазывая чёрный пепел по серому бетону. — Ты выжгла во мне всё, Адель. Всё, что я только-только начала из себя доставать, преодолевая весь этот страх перед людьми, перед самой собой. Мне мерзко от того, как легко ты это сделала.  Вика развернулась к подъездной двери, хватаясь за холодную ручку. Ещё секунда — и железное полотно отрежет её окончательно, оставляя Адель одну. — Вика, подожди! — сорвавшись на хрип, крикнула Адель и, наплевав на всю свою гордость, резко выдернула руку из кармана. Адель подняла перед собой руку с раскрытой ладонью. На руке лежал кусочек разбитого мела со стороны своего кончика. Николаева замерла, рассматривая белый мел. Перед ними отчётливо встала эта серая, продуваемая насквозь бетонная коробка остановки. Запах сырости, ржавые потёки на стенах, а ещё молчание, которое они тогда разделяли на двоих. Кабинет директора, из которого Вика вытащила Адель, забрав всю вину на себя, остался позади, а потом было только это странное корявое слово: «ВИДЕЛЬ». Буквы, выведенные мелом, которые Вика сама же тогда обвела, сшивая их разбитые жизни в одну общую тайну. Никто вокруг не понял бы. Никто и не должен был. — И что это? Зачем ты его с собой носишь? — сказала Вика, нервно сглотнув. Адель стояла перед ней абсолютно настоящей — со своими растрёпанными кудрями и уставшим взглядом, в котором больше не было места для глупых игр. — Потому что это единственное настоящее, что у меня осталось, — едва сдерживая рвущийся наружу всхлип, выговорила Адель. — Смотри, я сняла линзу. Мне больше нечем от тебя скрываться, понимаешь? Вика молчала. Она заметно вздрогнула, кусая бледные губы. — Я соврала про помутнения, про то, что ты была «очередной целью», — внезапно сказала Адель, продолжив: — Ну и про всё остальное тоже… — Я знаю, что ты соврала. — Что? — переспросила в недоумении. Вика не ответила сразу. Она медленно перевела взгляд с маленького белого осколка мела на лицо Шайбаковой. Рассматривала её долго, вглядываясь глубоко в карие глаза. — Ты думала, что твои помутнения — это первая ложь, которую я от тебя слышу? Ты врёшь мне постоянно. С первой же нашей встречи, каждую секунду, в которую открываешь рот. Ты мне и слова про прошлый город не сказала. Я тебя не расспрашивала, потому что знала, ты всё равно соврёшь, Адель. Ты строила из себя суку контролёршу, которой на всё плевать, и вечно половину недоговаривала. За идиотку меня держала? — Нет, не держала. Хорошо, я играю со всеми, я этот образ уверенной твари на себя натянула, это правда, но только потому что по-другому я не умею! Меня в прошлом городе так ломали, отец так уничтожал… Если ты всё знала, то почему не сказала мне раньше? — Потому что ждала, что ты сама перестанешь врать, — наконец тихо обронила Вика, и её пальцы, судорожно сжимавшие холодную металлическую ручку двери, разжались. — Мой отчим ломает мне кости, Адель, — добавила она, — А ты ломаешь то, что внутри. И я даже не знаю, что из этого хуже.  — Я не хотела. Вик, честное слово, я не хотела этого. Я просто… очень сильно боялась. Адель сделала шаг ближе. — Прости меня, мне так жаль. — выдохнула Адель, её голос дрожал. — Прощу тебя, если встанешь на колени. — Что? — На колени. В первый миг Адель показалось, что она ослышалась. Но взгляд Вики остался прямым. Николаева не шутила. В её голосе не было желания поиздеваться над Адель; это была издевка над самой сутью их изломанных отношений.  Адель застыла, внутри мгновенно вспыхнул привычный протест. — Видишь? Даже сейчас ты не понимаешь, насколько мне больно. — сказала Вика.   Так её ломал только отец — заставляя подчиняться. Адель посмотрела вниз: серый асфальт у крыльца был покрыт грязными разводами и раздавленным чёрным пеплом от сигареты, которую Вика только что уничтожила подошвой.  Адель снова перевела взгляд на Вику. Николаева ждала, чуть откинув голову назад.  Она с трудом смогла двигаться, её суставы казались тяжёлыми. Когда она всё-таки опустилась на холодный и твердый бетон крыльца, её чёрные штаны натянулись. Сырая поверхность сразу проникла сквозь ткань, и Адель почувствовала, как холод касается кожи, особенно под коленями. Она держала огрызок мела, но он выпал из её рук и покатился по ступеням, оставив после себя белый след на сером камне. Николаева не пошевелилась, когда Шайбакова опустилась перед ней.  Адель сидела, запрокинув голову вверх. Растрёпанные кудрявые волосы упали на плечи, обнажая бледную шею. Вика смотрела на неё сверху вниз, и это мгновение казалось бесконечно долгим. Вика действительно ждала, что эта упрямая сломается на полувздохе, выплюнет очередную порцию яда и уйдёт. Но Адель продолжала сидеть у её ног. Та самая гордая Адель. Вика неторопливо вытащила левую руку из кармана. Она стояла, возвышаясь над ней, как само воплощение того сурового, неотвратимого суда, которого Шайбакова так боялась. Но когда её ладонь опустилась на голову Адель, это движение было лишено грубости. Пальцы Вики, холодные, мягко зарылись в растрёпанные кудри. Она начала гладить её по волосам, слегка прижимая их к затылку. Адель сжала руки. Это было полное крушение её эгоистичной брони. Вика приняла Шайбакову, увидев её на самом дне. Она внезапно опустилась на корточки, словно её собственные ноги подкосились. Всё её притворное спокойствие и холодная отстранённость исчезли, когда она оказалась лицом к лицу с Адель. Вика всем телом подалась вперёд и жадным порывом обняла её. Она практически впечаталась в Адель, руки спрятала за её спиной, поверх мятой серой толстовки. Большое чёрное худи Николаевой накрыло их обеих. Казалось, что оно отрезало их от остального мира.  Адель судорожно, теряя остатки контроля, уткнулась лицом в жёсткое плечо Вики, вцепившись пальцами в плотную ткань её одежды. — Я больше не буду врать, Вик… — давясь слезами, захлебываясь собственным хрипом, шептала Адель в темноту её капюшона. — Клянусь тебе.  Внизу, у самого подножия крыльца, валялся маленький, расколотый надвое обрубок белого мела. Но им он больше был не нужен.