Седьмая остановка

Они сидели прямо на холодных бетонных ступенях крыльца, прижавшись друг к другу, пока ранний утренний туман медленно оседал на их плечах. На улице в это время было тихо, а фоновые звуки вроде свиста ветра в подворотнях или далекого лая собак, казались приглушенными. Весь мир вокруг словно замер, и в этом сером мареве существовали только они вдвоем. Вика держала Адель мёртвой хваткой, впившись пальцами в плотную серую ткань её толстовки. Со стороны могло показаться, что она просто обнимает подругу, но на самом деле она пыталась через это судорожное усилие сохранить саму реальность. Вика наконец решила отстраниться, хотя сделала это очень медленно, через силу. Было заметно, что ей совсем не хотелось отпускать Адель, но оставаться в таком положении вечно было нельзя.  Вика присмотрелась: оба глаза той обычными — глубокого карего цвета. Раньше в одном из её глаз постоянно стояла голубая линза. Для Вики этот неестественный оттенок всегда был чем-то чужим, но теперь же этот морок исчез, и перед ней был человек без всяких пугающих признаков.  — Пойдём, — сказала Вика, поднимаясь со своего места. Они медленно уходили со двора, петляя по узким тротуарам между однотипными серыми пятиэтажками. Адель притихла, глубоко засунув руки в карманы широких штанов и внимательно рассматривая щербатый асфальт под ногами, будто пытаясь сосчитать на нем каждую трещину. Вика не проронила ни слова. Она всегда была готова дать отпор, нахамить или полезть в драку, но в этот раз ситуация была другой. Внутри у нее все горело. За последние несколько недель накопилось столько всего, что ей просто необходимо было выговориться. Постепенно они вышли к самому краю старого городского парка, где находилась заброшенная танцплощадка. Это место давно пришло в упадок. Ржавая металлическая сетка местами провисла, а на бетонных парапетах краска облупилась настолько сильно, что под ней виднелись слои прошлых лет. Вокруг площадки росли старые раскидистые тополя. Их густые ветки создавали отличную завесу, которая надежно скрывала девочек от тех редких прохожих, что еще могли оказаться в этой части парка в это время. Вика привычным движением запрыгнула на высокий бетонный бортик и уселась на него, свесив ноги вниз. Она потянулась в карман своего худи и достала оттуда зажигалку, начала крутить ее в пальцах, слушая сухой щелчок крышки. Адель остановилась рядом, продолжая смотреть то в землю, то иногда исподлобья на неё.  Вика собиралась с мыслями перед тем, как нарушить эту затянувшуюся тишину и рассказать о том, что ее мучило. Она крутила зажигалку быстрее, пытаясь подобрать правильные слова, которые никак не хотели складываться в нормальные предложения. — Почему с тобой так сложно? — спросила наконец Вика. Николаева повернулась к ней и увидела своё отражение в её глазах. Ей нравилось, что Адель смотрела только на неё. — Знаешь, — начала она.  — По одному твоему виду было ясно, что ты — ходячая проблема. В первый день… ты тогда на всех смотрела как на какую-то грязь, даже не скрывала этого. А у нас на районе слишком уверенных в себе ломают очень быстро, если оказывается, что за твоей спиной нет ничего, кроме голого пафоса. Она сделала паузу и с силой ударила по колесику — вспыхнул крошечный огонёк. Вика горько усмехнулась, глядя на это пламя. — Но ты так и не сломалась. Вместо этого ты начала как-то незаметно залезать мне под кожу. Я до сих пор помню, как в том душном автобусе ты вдруг перехватила меня за локоть, когда толпа начала давить со всех сторон, или когда ты тащила пачку сигарет ради меня, хотя сама уже бросила курить. Но я тогда злилась. Как же я на тебя злилась… и на тебя, и на саму себя, и на то, что я не могу просто взять, послать тебя подальше и забыть на следующий же день, как я делала со всеми остальными. Она перекинула зажигалку в другую руку, чувствуя, как внутри всё сжимается от этих воспоминаний. — Ты была другой, — продолжила она, глядя куда-то в пустоту. — Ты была реальной, в отличие от всех них, и это бесило меня больше всего. Я не понимала, почему ты на меня так действуешь, и от этого становилось только хуже. Ты просто ворвалась в мою привычную жизнь и всё там перевернула, даже не спрашивая разрешения. И теперь я стою здесь, и до сих пор не могу понять, как это вообще произошло.  Адель продолжала слушать, не перебивая, давая возможность выговориться. — Были еще пацаны во дворе, ну, вся эта наша привычная компания — Лёха, Даня и остальные. С ними всё всегда было максимально просто. Перекинулись парой грубых шуток, выпили какого-нибудь дешевого паленого пойла за гаражами. Но им на самом деле было глубоко плевать на меня… — Вика запнулась, прикусывая губу. — Им было плевать, что у меня там под одеждой скрыто. — А дома? — А дома… жить дома стало просто невыносимо. Отчим ведет себя как ублюдок, никогда не знаешь, к чему он придерется в следующую минуту. Но больнее всего в этой ситуации смотреть на мать. Как только он начинает орать, она вся сжимается, представляешь? Она уходит или делает вид, что в семье всё нормально… вместо того чтобы как-то вмешаться или заступиться за своих детей, она просто игнорирует реальность. Сумасшедшая.  Вика отвела взгляд от Шайбаковой. На лице не было слёз. — Интересно, что из этого, блять, хуже… его кулаки или твоя ложь? Адель сделала небольшой шаг вперед, шаркнув подошвами по старым листьям. — Вика, — тихо позвала Адель. Голос у нее был потерянный. — Мое вранье не было просто игрой. Точнее, я изо всех сил пыталась убедить саму себя, что это всего лишь игра.  — Когда я только приехала, я пообещала себе, что никого к себе не подпущу. — продолжила Адель. — Но появилась вечно колючая и готовая лезть в драку девчонка, и всё испортила. Вика криво усмехнулась, услышав последние слова.  Утренний холод, какой-то по-особенному едкий и сырой, начал медленно просачиваться под серое худи Адель, заставляя ту поежиться. Но внутри всё ощущалось совсем иначе. Это было странное противоречие: тело дрожало от сквозняка, а в груди становилось тесно от невысказанных слов. Адель потянулась к выщербленному бетонному бортику, нащупав ладонью его шершавую поверхность. С лёгким шорохом одежды она пристроилась рядом. Вика даже не шелохнулась от этого движения. Она продолжала сидеть в той же позе, не поворачивая головы и упрямо рассматривая что-то там, далеко впереди, за ржавой и перекошенной сеткой старой танцплощадки. Адель, сидевшая теперь совсем близко, успела заметить, как плечи Вики под плотным черным худи заметно напряглись, выдавая её истинное внутреннее состояние. — Я испугалась того, как сильно меня к тебе тянет. Испугалась, что ты увидишь, какая я на самом деле слабая и решила сломать всё первой, пока этого не сделала ты. Но по итогу это оказалась самая гнилая ложь в моей жизни, потому что ни одна цель не заставляла меня задыхаться от страха потерять её, — произнесла сухо Адель. Она замолчала, подбирая нужные слова. Потом осторожно положила руку Вике на плечо. Николаева вздрогнула, но руку убирать не стала. — Больно? — спросила Шайбакова, и речь шла не про плечо. — Какая же ты дура, Адель. Она так и не обернулась, но Адель почувствовала, как плечи Вики под её рукой сильно и крупно задрожали.  Адель мягко, но настойчиво потянула Вику за плечо, заставляя её наконец повернуться. Они просто застыли на месте и смотрели друг на друга в упор. Вика начала медленно опускать глаза, не в силах больше выносить этот прямой контакт. Сначала она посмотрела на губы Адель, те всё еще слегка дрожали после того признания, которое только что прозвучало. Потом взгляд Вики переместился еще ниже, на открытую шею Шайбаковой. Кожа там была совсем бледная. Николаева швырнула зажигалку в сторону: пластик с глухим стуком ударился о старую сетку ограждения и отскочил куда-то вниз. Но Шайбакова даже не подумала отвернуться. Напротив, когда она встретилась с этим совершенно диким взглядом Вики, она замерла на месте.  Адель медленно повела плечом и медленно наклонила голову вбок. При этом она специально поправила воротник своей толстовки, чтобы он больше ничего не закрывал, и полностью подставила изгиб шеи. Она словно провоцировала Вику, молчаливо подталкивая её к действию.  Вику не пришлось долго уговаривать. Она отбросила всё свое притворство и рванулась вперёд к Адель. Руки сразу вцепились в кудрявые волосы, крепко зажав её голову, чтобы та не вздумала отстраниться. Вика уткнулась в шею, начав кусать её кожу прямо у основания шеи. Адель отреагировала моментально: она рвано выдохнула, её пальцы судорожно вцепились в плотную ткань Викиного худи, сминая её.  Вика действовала практически вслепую, отдаваясь эмоциям. Через эти укусы она выплескивала всё, что накипело у неё внутри за последнее время. Она кусала сильно, оставляя яркие красные следы. На бледной коже Шайбаковой эти багрово-красные пятна проступали моментально, прямо на глазах, создавая резкий контраст с серой тканью её одежды. С каждым новым движением зубов Адель непроизвольно вздрагивала, но Вика только сильнее сжимала пальцы в её волосах, не давая ей пошевелиться. Ей хотелось оставить эти следы, чтобы та чувствовала её присутствие даже тогда, когда они разойдутся.  Руки Вики, которые до этого вцеплялись в Адель чуть ли не мертвой хваткой, начали понемногу расслабляться. Теперь на место ярости пришло полное опустошение. Вика замерла, бессильно приткнувшись лбом к плечу Адель и прикрыла глаза. Она уткнулась щекой прямо туда, где на плече остались свежие, горящие следы. Адель тоже почувствовала, что напряжение уходит. Она аккуратно разжала пальцы и осторожно переложила руки ей на спину.  — Успокоилась? Вика промолчала, только крепче вжалась лбом в плечо Адель, стараясь буквально зарыться в грубую ткань её серой толстовки. Прошло довольно много времени, прежде чем Вика смогла сделать первый нормальный вдох. Она начала отстраняться, постепенно приходя в себя и осознавая реальность. Её пальцы, которые вцеплялись в кудрявые волосы Адель, опустились. Николаева подняла голову, и ей пришлось посмотреть на дело своих рук: на шее и ключицах были видны неровные багровые пятна. Адель сидела спокойно. — Теперь у меня на коже написано всё, что ты обо мне думаешь. И прятать это я не собираюсь, — сказала уверенно Адель. *** — И что это? Ты где нагулялась?! — почти крича спрашивала мать, дёргая худи Адель. Адель дернулась и вырвала толстовку из рук матери. — Не трогай меня, — холодно бросила Адель, даже не пытаясь поправить съехавший воротник. На её шее и ключице все еще были видны яркие красные пятна. В свете квартиры они казались еще заметнее и напоминали о том, что произошло всего два часа назад. Мать тяжело дышала и сделала шаг назад, глядя на дочь с брезгливостью. У нее дрожали руки, а лицо покраснело от подступающей истерики. — Не трогать?! В каком виде ты домой заявляешься? Что это за следы? — она снова ткнула пальцем в сторону дочери и сорвалась на крик. — Кто это сделал? Гуляешь черт знает с кем, а мне потом перед людьми стыдно будет. Ты хоть соображаешь, как это выглядит со стороны? Адель слушала все эти упреки совершенно спокойно. Внутри у нее не было ни страха, ни стыда — только глубокое раздражение от того, как сильно мать переживает из-за чужого мнения. Раньше она бы, наверное, начала язвить или как-то защищаться, но сейчас ей просто не хотелось врать.  — Все именно так, как ты видишь. Меня никто не заставлял, я сама этого хотела. Адель медленно дотронулась пальцами до следов на шее, которые всё ещё хранили чужое тепло. Это была её жизнь, которая касалась только её и Вики, и она не собиралась позволять кому-то в нее лезть. — Что ты несёшь... — мать всплеснула руками, на глазах у неё навернулись слёзы бессильной злости. — С ума сошла! Дрянь малолетняя!  — Мам… просто замолчи. Пожалуйста. Адель не стала дожидаться, пока мать снова начнет кричать. По ее лицу было видно, что она вот-вот сорвется и начнет сыпать обвинениями. Адель просто развернулась и ушла к себе в комнату.  — Адель? Я с кем разговариваю?! — голос звучал уже тише. В нем чувствовалась какая-то слабость и та самая беспомощность, которую мать всегда пыталась скрыть за криком. Адель зашла в комнату, подошла к старому шкафу и остановилась перед зеркалом на дверце. Она посмотрела ниже. Кожа в тех местах до сих пор горела и немного ныла при каждом вдохе. Адель осторожно, едва касаясь, провела пальцами по самому большому следу у основания шеи. Это сделала Вика Николаева. *** Вика тихо открыла дверь своим ключом. В прихожей, как обычно, пахло старым табаком. Вика надеялась незаметно проскользнуть к себе, но стоило ей войти, как из кухни послышались шаги. Отчим стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. На нем была несвежая майка, в руке он держал кружку с чаем. Он посмотрел на Вику злыми, опухшими со сна глазами. — Явилась всё-таки, — буркнул он. — Где тебя чёрт носил с самого утра? Внутри сразу всё сжалось — она привыкла к такому и сразу приготовилась защищаться. Спина напряглась, руки в карманах худи сжались в кулаки. Она даже не посмотрела на него, просто молча разулась и отшвырнула кроссовки в угол. — Ты оглохла?! — хрипло прикрикнул. — Ты у матери спросила, прежде чем сваливать? Из-за тебя в доме вечно нет покоя. Мать тихо вышла из кухни. Она была бледная, непричёсанная, а в глазах — вечное чувство вины. Как только отчим повысил голос, она сразу съёжилась и втянула голову в плечи, будто пыталась стать невидимой. На Вику она даже не взглянула, просто уставилась в грязную тарелку на столе. — Толь, ну хватит, пришла же... — тихо проговорила она и начала нервно тереть тряпкой и так чистую клеёнку. — Не начинай. — Заткнись! — рявкнул отчим, даже не оборачиваясь. — Если ты не умеешь её воспитывать, это сделаю я. — Воспитывать? Ты? — Вика сделала шаг вперёд, прямо на отчима, не давая ему опомниться. Её голос звенел от ненависти. — Ты в этом доме никто. Отчим от такой наглости даже поперхнулся. Лицо его моментально налилось багровой кровью, а кружка в руке опасно звякнула. — Ты чё вякнула, шваль малолетняя? — он подался вперёд, обдавая её перегаром и чаем. — Я тебя сейчас так воспитаю, что хамить разучишься. — Дорогой, не надо, пожалуйста! Вика, замолчи! — мать бросилась между ними, испуганно хватая отчима за локоть, но тот наотмашь оттолкнул её в сторону. Мать отлетела к кухонному столу, жалобно вскрикнув. — Посмотри на себя, мам! — закричала Вика, и в её голосе впервые прорезались слёзы, которые она так упорно прятала. — Ты кого, блять, защищаешь? Он тебя за человека не считает, он об тебя ноги вытирает каждый день… это же унижение!  — Да я тебе язык вырву! — взревел отчим. — Вырви, ты же только это и умеешь, — зло выкрикнула Вика ему прямо в лицо. — Давай, попробуй. Посмотрим, что ты в полиции скажешь, когда я на тебя заявление напишу. Сниму побои и засажу тебя. Думаешь, я буду молчать и терпеть всё это, как мать? Кулак отчима замер в паре сантиметров от её лица. От него сильно несло дешевым куревом и перегаром. Пальцы у него дрожали от злости, но в глазах был виден страх. Такие, как он, всегда смелые только с теми, кто не может дать сдачи. А Вика больше не собиралась это терпеть. — Тварь малолетняя... — прошипел он, медленно опуская руку. — Убирайся с моих глаз. Чтоб ты сдохла где-нибудь. Вика только презрительно усмехнулась. Она посмотрела на него, а после и на мать. Та так и сидела, уткнувшись в стол, вся дрожала и даже не смела поднять головы. Жалкое зрелище. — С днем рождения меня, мам, — тихо сказала Вика.