Период после расставания

Цзян Кэчжоу думал, что Е Чжэн выберет для отдыха какой-нибудь роскошный отель на золотом пляже. Но никак не ожидал, что прямо из аэропорта их посадят в машину, которая со скоростной трассы свернёт на обычное шоссе, а потом ещё целый час будет петлять по горному серпантину, увозя их всё глубже в глухие леса. Не знай он заранее, что машину прислал Е Чжэн, — может, уже и полицию бы вызвал. Чем выше они поднимались по каменным ступеням, начинавшимся у подножия горы, тем у́же те становились, а лес вокруг — всё гуще и пышнее. На горном склоне возвышались массивные, древнего вида ворота из белого камня. Е Туаньтуань высунул головёнку из переноски и с любопытством завертел ею по сторонам, а потом уставился на четыре иероглифа, высеченные на верхней перекладине: «Цюмин шаньцзюй». — «В пустынных горах после свежего дождя к вечеру веет осенью», — пробормотал Цзян Кэчжоу, почесав Е Туаньтуаня под подбородком. — Одно название уже дарит прохладу. Только почему взяли не первоначальный иероглиф — «сумерки»? Провожатый участвовал во всём процессе строительства, поэтому сразу откликнулся: — Поначалу и впрямь хотели использовать тот иероглиф, но когда утверждали название, настоятель Чжии сказал, что «сумерки» — это нехорошо. Тогда господин Е заменил его иероглифом «безбрежные воды». У него тоже есть поэтический источник: «Каменный мостик лежит над осенней водной гладью, ветровые колокольчики шепчут под карнизом»[1]. — Кто такой настоятель Чжии? — удивился Цзян Кэчжоу. — Настоятель Цзинъаньсы на Западной горе. Это храм недалеко от усадьбы; если будет время, можете заглянуть, — провожатый повёл их за угол. — А вот впереди уже и сама усадьба. Сквозь пышную зелень и цветы проступали очертания дворов и павильонов. Ручей, чей исток терялся где-то в глубине, выбегал из-за усадьбы, огибал деревья и перед главным залом собирался в прохладную заводь. Все постройки были стилизованы под старину: взмывающие карнизы крыш и раскидистые ветви деревьев закрывали большую часть солнечного света. Каменные ступени и крытые галереи сияли безупречной чистотой; вокруг царила тишина, не слышно было ни одного человеческого голоса — только шум ветра да пение птиц. Казалось, будто он оказался в отрешённом от мира райском уголке. Цзян Кэчжоу не представлял, как Е Чжэн вообще додумался до такого места, но едва он ступил сюда, как тут же был им очарован. Цзян Кэчжоу был не из тех, кто рвётся вперёд и изо всех сил стремится к успеху; напротив, в нём даже было что-то от человека, не слишком жаждущего достижений. Возможно, потому, что юность, проведённая в вечной гонке и борьбе за выживание, оставила в нём слишком глубокую тень, у него давно было одно желание из разряда несбыточных: спрятаться в глухих горах и читать книги. Пусть он и понимал, что это всего лишь мечта, одна мысль о ней всё равно наполняла его радостным предвкушением. Он никому об этом не рассказывал, и Е Чжэн, разумеется, тоже не знал. Однако этот господин, руководствуясь одним лишь наитием, неожиданно угодил прямо в яблочко. Видно, когда человеку выпадает удача, её и впрямь ничем не остановишь. — Эту усадьбу ещё при династии Цин построил один богатый купец — как летнюю резиденцию. Потом она постепенно пришла в упадок. В годы войн и смуты её спасло расположение в глухих горах: она избежала серьёзных разрушений, — провожатый распахнул двери главного зала и помог перенести багаж через высокий порог, продолжая рассказывать: — Лучше всего сохранился западный павильон у воды: и сама постройка, и вся обстановка внутри остались почти в первозданном виде. Главный дом и восточные строения прошли капитальный ремонт. Помимо реставрации и укрепления конструкций, по требованию господина Е сюда провели электричество и водопровод, но мебель оставили в старинном стиле. Так здесь удобно жить, и при этом не нарушается красота этого места. Цзян Кэчжоу огляделся и с искренним восхищением заметил: — Почти не отличишь от настоящей старины. Судя по всему, Е Чжэн заранее распорядился обо всём до последней мелочи: здесь даже лоток для Е Туаньтуаня был уже подготовлен. Цзян Кэчжоу открыл переноску. Е Туаньтуань высунул было голову, но тут же забился к нему в объятия и ни за что не решался ступить на пол. Цзян Кэчжоу ничего не оставалось, как носить его на руках, обходя все закоулки усадьбы. *** Рейс Е Чжэна задержали, и он должен был приехать на день позже Цзян Кэчжоу. Лишь на следующий день после обеда он наконец добрался до места — в тёмных очках, под самым солнцепёком. В горах было прохладнее, чем в городе, а у воды — ещё свежее. Е Чжэн не нашёл Цзян Кэчжоу в главном доме, а потому, перейдя ручей по бамбуковому мостику, прямиком направился к западному павильону у воды. И точно: под крытой галереей стоял маленький чайный столик, а в кресле-качалке, наслаждаясь прохладой, виднелась чья-то фигура. Этот павильон с трёх сторон был окружён водой, открывая широкий обзор. Е Чжэн намеренно зашёл сзади, собираясь его напугать, но, подойдя ближе, обнаружил, что этот человек, вечно страдающий от бессонницы, вопреки обыкновению, крепко спит. Это была величайшая редкость. Е Чжэн не понаслышке знал, как нелегко ему бывает заснуть, особенно после депрессии, а потому тут же притих, боясь даже лишний раз вдохнуть. Он стоял рядом и, под мерцание водной ряби и веяние прохладного ветра, взглядом, словно кистью, обводил безмятежный профиль спящего Цзян Кэчжоу. И лишь теперь его тревожное сердце, преодолевшее моря и океаны, наконец успокоилось рядом с человеком перед ним. Цзян Кэчжоу спал неглубоко. Ощутив рядом чьё-то присутствие, он из последних сил разлепил веки и увидел расплывчатый силуэт против света. В голове ещё царил туман, и лица он толком не разглядел, но неосознанно позвал: — Е Чжэн. Е Чжэн, услышав его голос, подался вперёд и тут же склонился над ним. Только тогда черты его лица обрели чёткость. — Проснулся? Цзян Кэчжоу сонно приподнялся в кресле-качалке, но глаза его по-прежнему были полузакрыты. Ни слова не говоря, он раскинул руки, крепко обнял Е Чжэна за талию и, будто прячась от света, уткнулся лицом ему в живот, потёрся щекой и снова затих. Е Чжэн положил ладонь ему на лопатку и так и простоял некоторое время, не шевелясь, позволяя ему обнимать себя. Вдоволь насладившись этой сонной лаской и желанием прильнуть к нему, Е Чжэн наконец легко поцеловал его в макушку и проговорил: — Пожалуй, пора уже просыпаться. Будешь много спать — ночью глаз не сомкнёшь. Человек в его объятиях что-то неразборчиво промычал в знак согласия, но всё равно ленился вставать. Е Чжэн спросил: — А где мой сын? — Заперт в комнате — стоит лицом к стене и размышляет о своём поведении, — Цзян Кэчжоу наконец разжал руки, выпустив его талию из объятий, и тогда Е Чжэн, нагнувшись, подхватил его под коленями и понёс в павильон. — Эй, не надо таких почестей, я и сам могу идти. Е Чжэн пропустил его протест мимо ушей и с нескрываемым злорадством поинтересовался: — И что же опять натворил Е Туаньтуань? — Вчера, когда мы только приехали, он до того струсил, что на землю ступить боялся. А теперь, сутки спустя, так разошёлся, что скоро на крышу полезет и черепицу начнёт срывать, — холодно фыркнул Цзян Кэчжоу. — За домом, во внутреннем дворике, стоят два больших фарфоровых чана с лотосами, и для красоты туда пустили несколько карпов кои. Так этот почтеннейший господин — стоило мне на миг отвести взгляд — тайком вскарабкался на край чана, запустил лапу, пытаясь выловить рыбку, да не удержал равновесия и кувыркнулся в воду головой вниз. Е Чжэн расхохотался так, что едва не уронил его. Цзян Кэчжоу, испугавшись, что тот и правда выронит его от смеха, тут же осёкся, пока его не уложили на лоханьчуан[2] за ширмой. Лишь тогда он с облегчением выдохнул: — И ты ещё смеёшься! Это ты его избаловал. Е Чжэн сел боком на край лоханьчуана и уже начал было медленно наклоняться над ним, как на него вдруг свалилось это обвинение. Он оскорблённо возразил: — Да за что же меня так? — Если бы ты не упёрся и не потащил с собой этого маленького предка, разве бы он свалился в воду? — После сна Цзян Кэчжоу весь размяк; он и без того был не слишком воинственным, а сейчас казался ещё более ленивым и податливым. Е Чжэн наклонился и поцеловал его в сухие губы, вызвав не слишком строгое ворчание: — Ты же только с самолёта, не устал? Энергии-то у тебя — хоть отбавляй. Е Чжэн расстегнул пуговицу на воротнике рубашки и с бесстыдной усмешкой ответил: — Благодарю за комплимент. Старая мебель, простоявшая многие годы, начинала тихо поскрипывать от каждого движения. Прохладный ветер, скользнув над водой, влетал в полуоткрытое окно, но неожиданно сам оказывался втянут в жар, наполнивший всю комнату. Под карнизом негромко звенели ветровые колокольчики; ширма с изображением гор и вод заслоняла их от взгляда, но скрыть «весеннюю страсть»[3] уже не могла: время от времени из-за неё доносился один-другой с трудом сдерживаемый стон. Лишь долгое время спустя в павильоне у воды наконец снова воцарилось спокойствие. Мягкий шёлк, застилавший лоханьчуан, смялся в бесформенный ком. Цзян Кэчжоу было неудобно лежать на жёсткой деревянной основе, поэтому Е Чжэн притянул его к себе и устроил у себя на груди, а сам, лениво дожидаясь, пока схлынет истома, принялся легонько разминать ему поясницу: — Перестарался? — Ничего, — хрипло отозвался Цзян Кэчжоу. Уголки его глаз покраснели, а на ресницах всё ещё дрожали мелкие капельки влаги. — Теперь можешь сказать, зачем ты притащил меня за тридевять земель именно сюда? Е Чжэн неторопливо взял с бортика лоханьчуана свою рубашку и набросил на плечи Цзян Кэчжоу: — Сразу после такой разминки не стоит вдруг становиться таким серьёзным. Пугаешь ведь. Цзян Кэчжоу поёрзал, устраиваясь поудобнее: — Опять отнекиваешься… Не просто же так ты забрался в такую глушь и обзавёлся здесь землёй с усадьбой — не для того ведь, чтобы древние гробницы раскапывать? Е Чжэн, качая головой, рассмеялся: — Ну что за мысли? Место живописное — почему бы и не устроить здесь горный курорт? — Если бы кто-то другой мне это сказал — я бы ещё поверил. Но если это ты, всё сразу становится очень подозрительно, — с сомнением проговорил Цзян Кэчжоу. — Ну это уже несправедливо, — рука Е Чжэна с недвусмысленным намёком скользнула ниже, но говорил он при этом предельно серьёзно. — Разве нельзя мне время от времени побыть немного утончённым ценителем и ощутить всю прелесть того, чтобы «спрятать тебя в золотом доме»[4]? Цзян Кэчжоу: — … Несколько дней не виделись, а мастерство босса Е бессовестно выкручиваться, оказывается, вышло на новый уровень. — Ладно, больше не дразню. У меня и правда были кое-какие соображения, когда я привёз тебя сюда, но ничего страшного, — Е Чжэн заговорил чуть более спокойно. — Сейчас как раз критический этап расследования дела Цяо Гаочана. Он все эти годы заправлял делами, своих людей у него много, всех одной сетью не накроешь. Формально мы к этому делу не причастны, но если кому-то вздумается зацепиться за Янь Цзя, связь с нами всё же можно будет выстроить. Так что лучше было уехать и на время затаиться. К тому же когда ты у меня под боком, мне куда спокойнее. Он мог бы и не говорить: Цзян Кэчжоу и так догадывался, что история с тем похищением всё ещё не отпускала Е Чжэна. Просто тот не хотел запирать его дома, вот и придумал такой способ: с немалыми хлопотами увёз его в горную усадьбу укрыться от мира, назвав это «отпуском». — Это место я начал обустраивать три года назад. Тогда особо ни о чём не думал; просто предполагал, что когда всё будет готово, можно будет использовать его как частный клуб, а можно и самим здесь жить, — Е Чжэн прижал его к себе крепче. — К западу от усадьбы есть Цзинъаньсы, старинный храм, ему больше сотни лет. Тот самый оберег-пинъанькоу, что ты носишь на ноге, был освящён именно там. При строительстве усадьбы настоятель не раз давал советы и говорил, что когда-нибудь здесь можно будет поселиться в уединении и спокойно встретить старость. Вот выйдем на покой — поселимся здесь и будем жить вдали от суеты. Как тебе такая мысль? Если не считать того самого дня, когда он делал предложение, они больше ни разу не заговаривали о «целой жизни вместе». Теперь же вопрос прозвучал слишком прямолинейно, и Е Чжэн понял это только тогда, когда слова уже сорвались с губ. Он по привычке снова стал мыслить так, будто «на всю жизнь» — уже решённое дело, и забыл, что Цзян Кэчжоу ещё не давал ему определённого ответа. С замиранием сердца он гадал: «Он откажется?.. Или сделает вид, что ничего не слышал?» Цзян Кэчжоу на мгновение задумался, затем опустил голову и легко поцеловал Е Чжэна в грудь. — Хорошо, как скажешь, — обронил он с лёгкой небрежностью. — А теперь я хочу проведать твоего сына. Ну что, изволим тронуться? Е Чжэн резким движением перевернулся и снова подмял его под себя, тут же отрёкшись от кота: — На что там смотреть? Он уже большой, без няньки обойдётся. Пусть сам играет. *** Две недели спустя. Цзян Кэчжоу и Е Чжэн сидели на берегу горного ручья и удили рыбу. Густые кроны деревьев закрывали большую часть солнечного света, и весь ручей был усыпан дрожащими золотыми бликами. Телефон Е Чжэна коротко завибрировал — пришло сообщение. Он достал его, взглянул на экран, и в уголках его глаз мелькнула едва заметная улыбка. Повернувшись к Цзян Кэчжоу, он сказал: — Сеть затянулась. Можем собираться домой. — И правда, пора возвращаться. Мы тут уже полмесяца прожили — так и размякнешь окончательно, — Цзян Кэчжоу размял шею. — И ещё Е Туаньтуань: этот маленький предок наконец-то обрёл простор, где смогла разгуляться его истинная натура. Если ещё задержимся, он, глядишь, станет грозой здешних гор. Е Чжэн сухо усмехнулся: — Мой сын — сама кротость. Он ещё не успел договорить, как над ними раздался короткий сухой треск: будущий властелин гор, специалист по лазанью на деревья и стены, товарищ Е Туаньтуань, неосторожно оступился и, обхватив обломок ветки, рухнул сверху прямо в ручей и с громким «плюх!» поднял фонтан брызг в полметра высотой. Родной папаша Е Чжэн принял удар на себя первым: его окатило водой с головы до ног. Цзян Кэчжоу, сдерживая смех, поддакнул: — М-м. Сама кротость. =Конец= [1] Цзян Кэчжоу цитирует строку из стихотворения Ван Вэя «Осенний вечер в горах» (《山居秋暝》): 空山新雨后，天气晚来秋 — «После свежего дождя в пустых горах к вечеру в воздухе чувствуется осень». Название усадьбы «Цюмин шаньцзюй» — 秋溟山居 (Qiūmíng Shānjū) — отсылает к названию этого стихотворения, но иероглиф 暝 (míng, «сумерки, вечерний полумрак») в нём заменён на созвучный 溟 (míng, «безбрежные воды, морская даль»). Так сохраняется поэтическая отсылка к Ван Вэю, но исчезает неблагоприятный оттенок «заката» и «сумерек»; кроме того, новый иероглиф лучше соотносится с образом усадьбы у воды. Для иероглифа 溟 в тексте также приводится отдельная поэтическая параллель — строка Тан Яньцяня из стихотворения «Прогулка по горе Наньмин» (《游南明山》): 石梁卧秋溟，风铃作檐语 — «Каменный мостик лежит над осенними водами, ветровые колокольчики шепчут под карнизом». [2] 罗汉床 (luóhànchuáng) — традиционная китайская мебель: широкое низкое ложе с бортиками с трёх сторон. Днём его использовали как место для сидения, чаепития или бесед, а при необходимости — как лежанку для отдыха. [3] 春色 (chūnsè) — букв. «весенний вид, весенние краски», но в литературном контексте часто используется как эвфемизм для любовной, эротической сцены. [4] Отсылка к выражению 金屋藏娇 (jīn wū cáng jiāo) — букв. «спрятать красавицу в золотом доме»; означает поселить любимую женщину или фаворитку в роскошном доме, окружив её заботой и довольством.