Перестроение

День после Совета тянулся бесконечно — липкий, серый, наполненный делами, которые требовали внимания, но не занимали мыслей. Ростислав подписывал приказы, принимал донесения, утверждал списки арестованных — и не помнил ни одного лица, ни одной фамилии. Всё происходило как сквозь мутное стекло: голоса звучали приглушённо, бумаги мелькали перед глазами, время текло не вперёд, а куда-то вбок, в никуда. Ирма дважды спрашивала, всё ли в порядке. Он дважды отвечал «да». Оба раза это было ложью. Он думал об Элоксе. Думал непрерывно, навязчиво, как думают о зубной боли — пытаешься отвлечься, а она только громче. Он представлял его в бывших покоях для почётных гостей: как тот сидит у окна с прямой серебряной спиной, как смотрит на город, который больше ему не принадлежит, как пахнет пергаментом и мятой в комнате, где нет книг. Ростислав распорядился, чтобы пленному принцу принесли книги из библиотеки — любые, какие попросит. Он сделал это утром, сразу после Совета, и ненавидел себя за этот жест. Это было глупо. Это было опасно. Это было человечно — а он не имел права на человечность, не сегодня, не после того, что сделал. Но он всё равно отдал приказ. И теперь Элокс сидел там, в восточном крыле, с книгами, которые пахли так же, как он сам, и ждал. Знал ли он, что Ростислав придёт? Догадывался ли? Или думал, что его оставили гнить в позолоченной клетке до самого трибунала? «Трибунал», — повторил про себя Ростислав и почувствовал, как холод под грудиной стал острее. Никакого трибунала для Элокса не будет. Он решил это не сегодня. Он решил это, возможно, ещё шесть лет назад, когда впервые увидел принца в библиотеке у высокого окна. Элокс не сядет на скамью подсудимых. Он не будет казнён. Он не исчезнет в лагерях, как исчезали другие. Ростислав не допустит этого — не потому, что это несправедливо, а потому, что не может. Принц был его. Всегда был. Ещё до того, как узнал об этом. Ещё до того, как империя пала. И теперь, когда всё рухнуло, когда старый мир рассыпался в пепел, Ростислав наконец мог взять то, что принадлежало ему по праву — не праву революционера, не праву победителя, а какому-то другому, древнему, тёмному праву, которое он сам не понимал до конца. Он думал о том, как Элокс сдался. Не просто не сопротивлялся — сдался. Посмотрел ему в глаза и сказал: «Я сдаюсь вам». Сказал так, будто это что-то значило. Будто это было личное — не между наследным принцем и главой революции, а между ними двумя, между Элоксом и Ростиславом, между человеком, который шесть лет молчал, и человеком, который только сейчас начал понимать. Ростислав прокручивал эту сцену в голове снова и снова — как заезженная пластинка, как молитва, как наваждение. Тонкая жилка на шее Элокса. Запах пергамента. Голос, дрогнувший на слове «хватит». И этот последний взгляд через плечо — не ненавидящий, не умоляющий, а что-то третье, чему Ростислав не мог подобрать названия. «Может, он знает, — мелькнула мысль, и от неё стало жарко, несмотря на холод под грудиной. — Может, он знает, зачем я приду». К вечеру он перестал притворяться, что работает. Отпустил Ирму. Закрыл дверь кабинета. Остался один — в тишине, в серых сумерках, в комнате, которая ещё вчера принадлежала имперскому советнику, а сегодня не принадлежала никому. Он снял мундир. Налил воды в таз — ледяной, из старого водопровода, который всё ещё работал, хотя дворец уже был мёртв. Умылся медленно, тщательно, будто готовился к чему-то важному. Посмотрел на себя в зеркало — старая привычка, которую он так и не смог искоренить, хотя зеркал в шахтёрском бараке не водилось. Из зеркала на него смотрел мужчина тридцати с небольшим лет — с тяжёлой челюстью, с тёмными кругами под глазами после двух бессонных ночей, с сединой на висках, которая появилась рано, как у всех, кто вырос на востоке. Ростислав долго вглядывался в собственное лицо, пытаясь понять, что увидит в нём Элокс. Врага? Спасителя? Человека, который признался в любви, а через сутки арестовал всю его семью? Он не знал. И это незнание было мучительнее всего. Он вышел из кабинета, когда за окнами окончательно стемнело. Коридоры дворца тонули в полумраке — часть ламп не горела, электричество подавалось с перебоями. Шаги Ростислава звучали глухо, одиноко, и эхо разносило их по пустым залам, как удары метронома, отсчитывающего последние секунды перед чем-то необратимым. Он миновал галерею — ту самую, где вчера стоял с Элоксом у окна. Прошёл через читальный зал библиотеки — пустой, тёмный, пропахший старыми книгами. У восточной лестницы остановился. Часовой у дверей восточного крыла вытянулся по стойке смирно. — Открой, — сказал Ростислав. — Принц не проявлял беспокойства, — доложил часовой, нашаривая ключи. — Книги ему доставили. Он читал весь день. Сейчас, кажется, не спит. Ростислав кивнул. Сердце билось где-то в горле — сильно, часто, как перед атакой. Он положил ладонь на дверную ручку и на секунду замер. За дверью было тихо. Только ветер за окнами выл свою бесконечную осеннюю песню, да где-то далеко, в городе, ещё звучали одинокие выстрелы — последние отголоски войны, которая уже закончилась, но ещё не утихла. Ростислав подумал о том, что сейчас он откроет дверь — и всё изменится. Не для империи. Не для революции. Для него. Для Элокса. Для них двоих. Обратной дороги не будет. Он знал это. Знал с самого начала. Ростислав надавил на ручку. Дверь открылась. В покоях горела только одна лампа — на столе у окна, под зелёным стеклянным абажуром. Свет лежал на деревянной столешнице тёплым кругом, а всё остальное тонуло в тенях — кровать под балдахином, книжный шкаф с пустыми полками, кресло с высокой спинкой, в котором сидел Элокс. Он был не у окна. Он был в кресле — ноги поджаты под себя, на коленях раскрытая книга. Всё тот же серебристый камзол, но шейный платок развязан и лежит на подлокотнике скомканный, как ненужная тряпка. Волосы распущены — Ростислав никогда не видел его с распущенными волосами, никогда за шесть лет. Они оказались длиннее, чем он думал, и светлее — почти белые в полумраке, как лунный свет, как пепел, как что-то нездешнее, не принадлежащее этому грязному миру. Принц поднял глаза от книги — и Ростислав забыл, как дышать. Он не был красив — это слово не подходило. Он был невыносим. Он был всем, о чём Ростислав мечтал шесть лет, и одновременно — ничем из того, что он себе представлял. Потому что в его глазах больше не было вежливого безразличия. Там было что-то новое — усталое, выжидательное, почти понимающее. — Вы пришли, — сказал Элокс. Не спросил — констатировал. Так же, как утром в Совете: «Это означает — меня тоже». Так же спокойно. Так же страшно. — Я пришёл, — ответил Ростислав и закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Он сделал несколько шагов в комнату и остановился, не зная, куда деть руки. В кабинете, в штабе, в зале Совета он всегда знал, что делать. Здесь, в этой полупустой комнате, пропитанной запахом пергамента и мяты, он вдруг почувствовал себя чужим — огромным, неуклюжим, лишним. Элокс смотрел на него снизу вверх — и почему-то не казался слабее. Наоборот. Это Ростислав чувствовал себя так, будто это он пленник, а принц — судья, выносящий приговор. — Как вас содержат? — спросил Ростислав, и собственный голос показался ему деревянным. — Книги принесли? — Принесли, — Элокс чуть приподнял книгу, показывая обложку. Ростислав узнал её: старый трактат по истории восточных провинций, который сам когда-то заказывал для библиотеки. — Охрана вежлива. Еду подают вовремя. Вода в кувшине тёплая. — Он сделал паузу. — Для пленника — более чем. — Вы не пленник. — Нет? — Элокс вскинул бровь. — А кто же? Гость? Почётный заложник? Будущий покойник? — Вы не будете покойником, — сказал Ростислав, и его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Я не допущу. Элокс отложил книгу. Медленно, аккуратно, как делал всё в жизни. Поднялся с кресла — босой, Ростислав только сейчас заметил, что он босой. Туфли стояли у двери, ровно, носками наружу. Принц сделал шаг к нему — и снова эти три шага, как в Совете, как тогда, когда решалась судьба империи. Только теперь империя уже пала, и между ними не было стола. — Зачем вы здесь? — спросил Элокс тихо. — Не как глава революции. Не как победитель. Зачем вы здесь — вы? Ростислав молчал. В висках стучало. Запах мяты стал гуще — или ему казалось? Он смотрел на Элокса и чувствовал, как внутри что-то просыпается — тёмное, голодное, то, что он всегда держал на поводке, всегда контролировал, всегда прятал. Его доминантность. Его суть. То, что делало его единицей — редким, опасным, способным подавить любого. Он никогда не подавлял Элокса. Даже не пытался. Принц был бетой — нейтральным, недосягаемым, чужим. Но сейчас, в этой комнате, в этом полумраке, Ростислав вдруг почувствовал что-то странное. Что-то, чего не должно было быть. Запах Элокса изменился. Едва-едва. Почти незаметно. Но изменился. К привычному пергаменту и мяте примешалось что-то ещё — сладковатое, тёплое, зовущее. Что-то, чего не могло быть у беты. — Вы не ответили, — напомнил Элокс. — Я пришёл, потому что не мог не прийти, — сказал Ростислав. Слова выходили хриплыми, тяжёлыми, как камни. — Потому что вы... — он осёкся. — Потому что я... «Мой», — стукнуло в голове. Глухо, властно, как приказ. — «Мой. Он мой. Всегда был. Всегда будет». Ростислав моргнул. Мысль была чужой — и одновременно родной, как дыхание. Он смотрел на Элокса — на его распущенные волосы, на босые ступни, на тонкие пальцы, сжимающие спинку кресла, на жилку, бьющуюся на шее, — и не мог отвести взгляд. «Мой. Мой. Мой». Это слово пульсировало в такт сердцу, в такт крови, в такт чему-то более древнему, чем разум. — Что — вы? — переспросил Элокс, и в его голосе мелькнула тень — не страха, нет. Чего-то другого. Того же, что было утром в Совете. Понимания? Предчувствия? Ожидания? Ростислав сделал шаг вперёд. Теперь между ними было меньше двух шагов. Запах стал сильнее. Сладковатый. Тёплый. Живой. Он исходил от Элокса — от его кожи, от его волос, от его дыхания. Такого не могло быть у беты. У беты не могло быть феромонов, на которые отзывается доминантный альфа. У беты не могло быть запаха, от которого темнеет в глазах и кровь становится горячей, как расплавленный металл. «Мой омега», — пришла мысль. Из ниоткуда. Как удар молнии. Как выстрел в тишине. Ростислав застыл. На секунду ему показалось, что он сходит с ума. Две бессонные ночи. Два дня без еды. Бесконечное напряжение. Революция. Кровь. Совет. И теперь — эта мысль, нелепая, невозможная, бредовая. Элокс — омега? Элокс, который всю жизнь был бетой, нейтральным, чистым? Это было невозможно. Биологически невозможно. Вторичный пол не меняется. Он дан от рождения. Он неизменен. Так говорила наука. Так говорил здравый смысл. Так говорило всё, что Ростислав знал о мире. Но запах не лгал. Запах говорил другое. «Глупость, — сказал он себе. — Ты устал. Ты не спал. Ты хочешь видеть то, чего нет. Он бета. Всегда был бетой. Всегда будет. Это просто твоё воображение. Просто твоя одержимость. Просто твой голод». Он заставил себя выдохнуть. Заставил себя отступить на шаг — не вперёд, а назад. Элокс смотрел на него всё с тем же выражением — выжидательным, спокойным, странно понимающим. — С вами всё в порядке? — спросил принц, и в его голосе прозвучало что-то, почти похожее на заботу. Или на издёвку. Ростислав не мог различить. — Да, — солгал он. — Просто устал. Долгий день. — Долгий день, — повторил Элокс. — Вы свергли империю. Арестовали мою семью. Заперли меня здесь. И теперь стоите и смотрите так, будто увидели призрака. — Я не... — Вы смотрите на меня так уже шесть лет, — перебил Элокс, и его голос стал тише, но твёрже. — Вы думали, я не замечал? Я замечал. Я всегда замечал. Просто не понимал, что это значит. До вчерашнего вечера. До того, как вы сказали мне в галерее, что я «значу всё». Ростислав замер. В горле пересохло. — А сегодня, — продолжил Элокс, и его губы тронула та самая улыбка — горькая, страшная, невыносимая, — сегодня вы арестовали моего отца. Мою мать. Моих братьев. Меня. И всё равно пришли. Зачем, Ростислав? Чего вы хотите от меня? Имя — просто имя, без титула, без «советник», без «господин» — ударило Ростислава сильнее, чем удар кулаком. Он смотрел на Элокса и не мог ответить. Потому что ответ был слишком страшным. Потому что ответ был слишком простым. Потому что ответ пульсировал в голове тремя словами, которые он не мог произнести вслух — и одновременно не мог заставить замолчать. «Мой омега. Мой. Мой». — Я хочу, — медленно произнёс Ростислав, и голос его прозвучал глухо, как камень, падающий в глубокую воду, — чтобы вы были в безопасности. Чтобы с вами ничего не случилось. Чтобы вы остались живы. Остальное... неважно. — Неважно? — Элокс склонил голову набок, разглядывая его. — Вы лжёте. Вы снова лжёте. Как вчера. Как всегда. Вы что-то задумали. Что-то, чего я пока не понимаю. Но я пойму. Я всегда всё понимаю — просто иногда слишком поздно. Ростислав не ответил. Он развернулся и пошёл к двери — почти бегом, почти спасаясь. На пороге он остановился и бросил последний взгляд через плечо. Элокс стоял в круге света от лампы — босой, с распущенными волосами, с книгой в опущенной руке. Запах пергамента и мяты тянулся за Ростиславом до самой двери — и с ним что-то ещё. Что-то сладкое. Что-то тёплое. Что-то, чего не должно было быть. Он вышел в коридор. Прислонился спиной к холодной стене. Закрыл глаза. «Мой омега». Мысль не уходила. Она вцепилась в него, как клещ, как болезнь, как одержимость. Он пытался отбросить её — она возвращалась. Он пытался высмеять её — она становилась только громче. Он пытался объяснить её усталостью, голодом, перенапряжением — она не поддавалась объяснениям. «Это невозможно. Вторичный пол не меняется. Бета не может стать омегой. Это научный факт. Это закон природы». Но он был доминантным альфой. Единицей. Исключением из всех законов. Его феромоны могли подавить кого угодно — любого альфу, любую омегу, любого бету. Он никогда не проверял предел своих возможностей. Никто не проверял. Доминантных альф были единицы, их не изучали — их боялись. Что, если его феромоны могут не только подавлять? Что, если они могут... изменять? «Бред, — сказал он себе. — Полный бред. Ты хочешь этого, вот и придумываешь оправдания. Ты хочешь, чтобы он стал омегой. Чтобы он был твоим — не просто пленником, не просто возлюбленным, а твоим по природе, по биологии, по запаху. Ты хочешь перестроить его под себя. Сделать зависимым. Привязать на уровне инстинктов. Это не любовь. Это...» «Это правда», — ответил внутренний голос, и Ростислав не нашёлся, что возразить. Он открыл глаза. Посмотрел на дверь, за которой остался Элокс. И впервые за шесть лет позволил себе подумать о том, о чём запрещал себе даже мечтать. Не просто о близости. Не просто об обладании. О полной, абсолютной, биологической принадлежности. О том, чтобы Элокс носил его запах. Чтобы его тело отзывалось на присутствие Ростислава. Чтобы он был его омегой — не по рождению, а по перестройке, по праву сильнейшего, по закону доминантности, которая не знала границ. «Это невозможно», — повторил он себе. Но в глубине души он уже знал: он попробует. «Свет восходит с востока», — мелькнуло в голове, и на этот раз эти слова прозвучали как обещание. Страшное. Тёмное. Неотвратимое. Ростислав оттолкнулся от стены и пошёл прочь по коридору. Завтра он придёт снова. И послезавтра. И каждый день. Он будет приходить, пока не поймёт, правда ли то, что он почувствовал сегодня. Пока не выяснит, способен ли он изменить саму природу человека, которого любит. Пока не сделает Элокса своим — полностью, бесповоротно, навсегда. Он ещё не знал, как именно. Не знал, сколько времени это займёт. Не знал, что из этого выйдет. Но он знал одно: обратной дороги нет. Он переступил порог — и этот порог стал точкой невозврата. Для них обоих. За окнами выл ветер. Город засыпал под серым пеплом. Восточное крыло дворца тонуло в темноте — и только в одном окне ещё горел свет. Там, в круге зелёной лампы, сидел Элокс — с книгой на коленях, с распущенными волосами, с новым, едва заметным оттенком в запахе. Он ещё не знал, что с ним происходит. Не знал, что задумал человек, который только что вышел за дверь. Но он чувствовал — смутно, тревожно, необъяснимо, — что-то изменилось. Что-то началось. Что-то, что уже не остановить. Он закрыл книгу. Подошёл к окну. Прижался лбом к холодному стеклу. И прошептал в темноту — сам не зная кому, сам не зная зачем: — Что же ты задумал, просто Ростислав? Ответа не было. Только ветер выл за окнами, да где-то далеко, на востоке, занимался новый день — серый, холодный, полный пепла и невысказанных обещаний.