Перестроение

На следующий день запаха не было. Ростислав почувствовал это сразу, едва переступив порог — воздух в покоях Элокса снова стал нейтральным, как прежде, как всегда: сухой пергамент, лёгкая мята, пыль на старых книгах. Ни следа той сладковатой теплоты, что ударила ему в ноздри вчера. Ни намёка. Он стоял у двери и вдыхал медленно, глубоко, пытаясь найти хоть что-то — и не находил. Принц сидел в том же кресле, с той же книгой, в том же серебристом камзоле, и смотрел на него всё с тем же выражением — выжидательным, спокойным, чуть насмешливым. Он был бетой. Обычным бетой. Как всегда. «Тебе показалось, — сказал Ростислав себе. — Ты хотел увидеть — и увидел. Хотел почувствовать — и почувствовал. Это была иллюзия. Усталость. Голод. Одержимость». Но мысль не уходила. Она сидела глубоко, под грудиной, рядом с тем самым холодом, который стал его постоянным спутником — и тихо, настойчиво повторяла: «Ты не мог ошибиться. Ты доминантный альфа. Ты не ошибаешься в запахах. Этого запаха больше нет — но он был. Был. А если он был, значит, что-то уже начало меняться. Что-то, чего ты сам не понимаешь». — Вы снова пришли, — сказал Элокс, откладывая книгу. На этот раз это был томик поэзии — Ростислав узнал обложку, старую, потрёпанную, с золотым тиснением. — Два дня подряд. Для главы революции у вас слишком много свободного времени. — Я нахожу время для важного, — ответил Ростислав и прошёл в комнату. Он не стал садиться. Вместо этого он подошёл к окну — тому самому, у которого они стояли в галерее два дня назад, только теперь это было другое окно и другая комната. За стеклом расстилался город — серый, дымный, израненный. Кое-где ещё поднимались столбы дыма от вчерашних пожаров. Улицы были пусты — революционный комитет ввёл комендантский час, и горожане сидели по домам, молясь, чтобы их не тронули. На восточных окраинах, где когда-то стояли лагеря, теперь развевались красные флаги восставших. Империя пала — но на её месте пока не выросло ничего нового. Только пепел. Только страх. Только ожидание. — Как там, снаружи? — спросил Элокс, не вставая с кресла. В его голосе звучало странное, почти детское любопытство — и одновременно горечь. — Тихо, — ответил Ростислав, не оборачиваясь. — Армия капитулировала. Последние лоялисты сложили оружие сегодня утром. Трибунал начнёт работу через неделю. — Трибунал, — повторил Элокс. — Вы будете судить моего отца. — Да. — И меня? Ростислав обернулся. Принц смотрел на него в упор — серые глаза не мигали, не прятались, не умоляли. Он просто ждал ответа. — Я уже сказал, — произнёс Ростислав медленно, — что с вами ничего не случится. Я не допущу. — Вы не допустите, — Элокс поднялся с кресла. Босой, как вчера. Распущенные волосы упали на плечи светлой волной. — А вы можете допустить всё что угодно? Вы теперь — власть. Вы решаете, кто живёт, а кто умирает. Кто сядет на скамью подсудимых, а кто будет спать в тёплой постели с книгами и ужином. Вы — доминантный альфа, единица, легенда. Вы можете всё. Но скажите мне, — он сделал шаг вперёд, и в его голосе зазвенел металл, — скажите мне, просто Ростислав: почему я? Почему вы приходите ко мне? Почему не к моему отцу? Почему не в штаб, не к своим соратникам, не к народу, который вас боготворит? Почему вы здесь, в этой комнате, со мной — уже второй вечер подряд? Ростислав молчал. Он смотрел на Элокса и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, тёмное, требовательное. Не ярость. Не похоть. Что-то другое. Что-то, что он всегда держал запертым — глубоко, под замком воли и дисциплины. Сейчас замок дрожал. «Мой, — стукнуло в висках. — Мой. Мой. Мой». Он не ответил на вопрос. Вместо этого он сделал то, чего не планировал — или планировал, но не осознавал. Он отпустил контроль. Совсем чуть-чуть. На самую малость. Как ослабляют поводья, позволяя коню почувствовать руку всадника — не дёргая, не принуждая, просто напоминая, кто здесь главный. Феромоны хлынули в комнату. Не грубо. Не агрессивно. Медленно, мягко, как прилив — дымный запах хвои, раскалённого металла, горького шоколада, чего-то древнего, животного, невыразимого. Он не давил. Он обволакивал. Он заполнял пространство — сначала у окна, где стоял Ростислав, потом дальше, к креслу, к книжным полкам, к кровати под балдахином, к каждой щели, к каждому углу. Он впитывался в стены, в ткань, в дерево, в воздух. Через минуту вся комната пахла им. Через две — этот запах стал единственным, что можно было различить. Элокс замер. Ростислав видел, как расширились его зрачки — на долю секунды, почти незаметно. Видел, как дрогнули пальцы, сжимающие спинку кресла. Видел, как участилось дыхание — принц старался дышать ровно, но тело предавало его. Он был бетой. Он не должен был реагировать на феромоны альфы — не так, не на таком уровне. Беты нейтральны. Беты независимы. Беты не чувствуют этого зова, этой тяжести, этого тепла, растекающегося под кожей. Но Элокс чувствовал. Ростислав видел это. Видел — и запоминал. — Что вы делаете? — спросил Элокс, и его голос впервые прозвучал неуверенно. Не испуганно — но близко к тому. — Ничего, — ответил Ростислав. Он говорил правду. Он не угрожал. Не нападал. Не принуждал. Он просто был — здесь, рядом, со своим запахом, со своей доминантностью, которую он больше не прятал. — Я просто стою. — Вы... — Элокс облизал губы — быстрый, нервный жест. — Вы пахнете. Раньше вы никогда не пахли так сильно. Вы всегда контролировали... — Я устал контролировать, — сказал Ростислав. И это тоже было правдой. — Я шесть лет контролировал каждую секунду. Каждый вздох. Каждый взгляд. Каждый раз, когда вы проходили мимо, я считал удары сердца и заставлял себя не смотреть вам вслед. Я запирал свой запах так глубоко, что сам переставал его чувствовать. Я думал, что если я не буду дышать вами — я смогу жить. Я ошибался. Элокс отступил на шаг. Его спина коснулась стены — и он вздрогнул, будто стена была ледяной. Ростислав не двигался с места. Он стоял у окна, на другом конце комнаты, и позволял феромонам делать то, что они делали — обволакивать, проникать, обещать. Он смотрел на принца и чувствовал странную, мучительную нежность. Ему хотелось подойти. Коснуться. Успокоить. Сказать, что всё будет хорошо. И одновременно — хотелось, чтобы Элокс никогда не был спокоен. Чтобы он дрожал. Чтобы он ждал. Чтобы он думал о нём так же непрерывно, как Ростислав думал о нём. — Я не понимаю, — прошептал Элокс. — Чего вы хотите? Объясните. Словами. Я устал от загадок. Ростислав помолчал. Он смотрел на принца — на его босые ступни, на распущенные волосы, на побелевшие пальцы, вцепившиеся в каменный выступ стены, — и думал о том, что словами это не объяснить. Словами можно сказать «я люблю вас». Словами можно сказать «я не причиню вам зла». Но правда была сложнее. Правда была в том, что он хотел, чтобы Элокс принадлежал ему — полностью, бесповоротно, на уровне запаха, на уровне инстинктов, на уровне биологии. Он хотел перестроить его. Сделать своим омегой. И эта правда была слишком страшной, чтобы произнести её вслух. — Я хочу, чтобы вы привыкли ко мне, — сказал он наконец. — К моему присутствию. К моему запаху. Ко мне. Больше ничего. — Больше ничего? — Элокс горько усмехнулся. — Ваш запах сейчас в каждой щели этой комнаты. Я дышу вами. Я не могу вдохнуть, не чувствуя вас. Это не «ничего». Это... — Это только начало, — перебил Ростислав, и его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Вы спрашивали, зачем я прихожу. Я отвечу. Я прихожу, потому что вы — единственное, что имеет значение. Не империя. Не революция. Не власть. Вы. И я не уйду. Я буду приходить каждый вечер. Я буду сидеть здесь, или стоять, или молчать — как вы захотите. Я не трону вас. Я не сделаю ничего против вашей воли. Но я буду здесь. И вы будете дышать мной. Пока не привыкнете. Пока не перестанете вздрагивать. Пока мой запах не станет для вас таким же обычным, как воздух. Элокс смотрел на него долго. Очень долго. Потом медленно, едва заметно, его пальцы разжались. Плечи опустились — на самую малость, но опустились. Он всё ещё был напряжён, всё ещё насторожен, но в его глазах больше не было того острого, панического блеска, который появился минуту назад. Он смотрел на Ростислава — и что-то в его лице менялось. Что-то, похожее на принятие. Или на смирение. Или на любопытство. Ростислав не знал. Но это что-то было лучше, чем ненависть. — Каждый вечер, — повторил Элокс. — Вы обещаете, что не тронете меня. Но вы уже тронули. Ваш запах... он повсюду. Он на моей одежде. На моих волосах. На моём языке. Вы заполнили всю комнату собой. Разве это — не трогать? — Это — быть рядом, — сказал Ростислав. — Быть рядом можно по-разному. Я выбрал этот способ. Если он вам неприятен — скажите. Я уберу. Он не хотел убирать. Каждая клетка его тела кричала: «Оставь. Пусть дышит. Пусть привыкает. Пусть пропитывается». Но он дал Элоксу выбор. Или иллюзию выбора. Потому что он знал: принц не скажет «уберите». Не потому, что уже сдался. А потому, что ему тоже было интересно. Потому, что в его серых глазах горел тот же вопрос, что и раньше: «Что вы задумали?» Потому, что он хотел понять — даже если понимание будет стоить ему дорого. — Нет, — сказал Элокс тихо. — Не убирайте. Я хочу... — он запнулся. — Я хочу понять, чего вы добиваетесь. — Вот и хорошо, — Ростислав позволил себе слабую улыбку — первую за эти дни. — Тогда до завтра. Он развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился. — Сладкого больше не было, — сказал он, не оборачиваясь. — В вашем запахе. Вчера было что-то сладкое. Сегодня — нет. Пауза. Тишина. Только ветер за окном. — Я не знаю, о чём вы, — ответил Элокс. В его голосе звучало искреннее недоумение. — Мой запах не менялся. Я бета. У бет не меняется запах. — Знаю, — сказал Ростислав. — Поэтому я и спрашиваю. Он вышел, закрыл за собой дверь и остановился в коридоре. Сердце колотилось где-то в горле. Запах феромонов всё ещё держался на его коже, на одежде, в волосах — и он знал, что Элокс сейчас стоит там, в комнате, и дышит им. Дышит хвоей и металлом. Дышит доминантностью, которая не просит — меняет. «Мой омега», — подумал Ростислав. И в этот раз он не стал себя одёргивать. Весь следующий день он работал. Принимал донесения с окраин — на востоке начали разбирать лагеря, бывшие заключённые выходили на свободу, истощённые, но живые. Утверждал списки на распределение продовольствия — запасы с императорских складов наконец пошли в город, и на улицах впервые за долгое время появились очереди не за хлебом, а за надеждой. Подписал указ о роспуске тайной полиции — бывшие агенты бежали или прятались, но некоторых уже ловили и тащили в участки, где толпа жаждала расправы. Ирма доложила, что в южных кварталах начались стычки между рабочими и бывшими лавочниками — первые требовали национализации, вторые молили оставить им хоть что-то. Революция пожирала не только старый мир, но и саму себя — медленно, неизбежно, как огонь пожирает сухой лес. Ростислав слушал, подписывал, решал — и всё это время, не переставая ни на секунду, думал об Элоксе. О том, как тот выглядел вчера — прижатый к стене, дышащий его феромонами, с расширенными зрачками и дрожащими пальцами. О том, как он сказал: «Я хочу понять». И о том, что сладкого запаха больше не было. Он не знал, что это значит. Не знал, вернётся ли он снова. Но он знал другое: сегодня вечером он снова войдёт в эту комнату. И снова наполнит её собой. Он приходил так пять вечеров подряд. На третий вечер Элокс перестал вздрагивать, когда феромоны заполняли комнату. На четвёртый — он не стал отходить к стене, а остался в кресле, с книгой на коленях, только пальцы чуть крепче сжали переплёт. На пятый — он поднял глаза от страниц и сказал: «Вы снова пахнете. Сильнее, чем вчера». Ростислав ответил: «Я просто стою». И они оба знали, что это ложь — но ложь, которая устраивала обоих. Мир за окнами дворца менялся вместе с ними. На востоке разобрали последний лагерь — и то, что нашли там, заставило содрогнуться даже видавших виды революционеров: братские могилы, печи, горы непогребённого пепла. Весть об этом прокатилась по городу волной ярости — и бывшие чиновники, не успевшие бежать, прятались по подвалам, молясь, чтобы их не нашли. Трибунал начал работу на день раньше обещанного — и первые приговоры были вынесены ещё до того, как обвиняемые успели понять, что происходит. Императора держали отдельно, в северном крыле, и Ростислав пока не решался его трогать — не из милосердия, а из расчёта. Император был козырем. Император был рычагом давления. Император был последней нитью, которая связывала Элокса с прошлым — и пока эта нить существовала, принц не сломается. А Ростислав не хотел, чтобы он ломался. Он хотел, чтобы он перестраивался. Медленно. Незаметно. Неотвратимо. На шестой вечер, стоя у окна и глядя на серое небо над городом, он вдруг понял то, что давно уже зрело где-то на краю сознания. Он не просто хотел, чтобы Элокс стал его омегой. Он знал, что это возможно. Знал не разумом — разум всё ещё сопротивлялся, — а чутьём. Тем самым чутьём доминантного альфы, которое никогда его не подводило. Его феромоны уже меняли атмосферу в комнате. Они уже заставляли принца дышать чаще и смотреть иначе. Они уже делали что-то — что-то, чего Ростислав пока не мог измерить, но мог почувствовать. Нужно было только продолжать. Нужно было только не останавливаться. Нужно было только верить — или не верить, а знать, — что однажды сладкий запах вернётся. И тогда всё изменится окончательно. «Свет восходит с востока», — подумал он. И на этот раз эти слова не были ни лозунгом, ни пропагандой, ни издёвкой. Они были обещанием. Тёмным. Неизбежным. Его.