Перестроение

Он понял это на семнадцатый день. Понял не в покоях Элокса, не в штабе, не за столом с картами и донесениями. Он понял это в старом подвале под библиотекой, куда спустился за очередной партией книг из закрытого архива. В одной руке он держал свечу — воск капал на пальцы, застывал серыми бугристыми каплями, а он даже не чувствовал боли. В другой — очередной трактат, на этот раз не по биологии, а по истории доминантных альфов. Книга была древняя, в кожаном переплёте, источенном жучком, и пахла плесенью, тленом и временем. Он читал её уже час, стоя между стеллажами, и с каждой страницей внутри него что-то холодело. «Доминантный альфа способен подавить любого, — говорилось в трактате. — Его феромоны ломают волю, подчиняют инстинкты, перестраивают восприятие. Но есть предел. Бета, не испытывающий влечения, может оставаться невосприимчивым неограниченно долго. Природа беты — нейтральность. Стена. Пустота. Чтобы изменить бету, доминанту недостаточно просто присутствовать. Ему необходимо проникнуть внутрь». Ростислав перечитал последнее предложение трижды. «Проникнуть внутрь». Не в комнату. Не в личное пространство. Не в воздух, которым дышит принц. Внутрь тела. В кровь. В саму биологию. Он закрыл книгу. Поставил её обратно на полку. Вытер воск с пальцев. И впервые за семнадцать дней почувствовал, что холод под грудиной отступает — не исчезает, нет, а меняет природу. Из холода неуверенности он превращается в холод решимости. Ледяной. Спокойный. Необратимый. «Я знаю, что делать, — подумал он. — Я всегда знал. Просто не хотел признаваться себе». В ту ночь он не спал снова — но теперь не от отчаяния. Он сидел за столом в своём кабинете, при единственной лампе, и писал. Он составлял план — методичный, подробный, как военная операция. Этапы. Дозировки. Частота. Он знал феромоны лучше, чем кто-либо: он изучал их годами, ещё когда был советником и думал, что эта информация никогда ему не пригодится. Доминантный альфа, входящий в полную силу, способен не просто заполнять пространство — он способен оседать внутри. Его запах впитывается в кожу, в слизистые, в кровь. Если контакт достаточно долгий и достаточно интенсивный — тело начинает привыкать. Подстраиваться. Меняться. Но «достаточно долгий» — это не час в день. Это дни. Недели. Месяцы. И «достаточно интенсивный» — это не воздух в комнате. Это прямой контакт. Сперма. Слюна. Запах, въевшийся в кожу так глубоко, что его не смыть. Ростислав отложил перо. Посмотрел на исписанный лист. На нём был приговор. Не Элоксу — их обоим. Потому что то, что он задумал, было не просто насилием. Это было преступлением против природы. Против воли. Против самого понятия любви, если от любви ещё осталось хоть что-то в том, что он испытывал. «Он возненавидит тебя, — сказал внутренний голос. — Не так, как ненавидят врага. Не так, как ненавидят тирана. Он возненавидит тебя каждой клеткой своего нового тела, которое ты ему подаришь. Ты станешь для него не просто тюремщиком — ты станешь творцом его худшего кошмара. И ты будешь жить с этим». Ростислав смял лист. Бросил в угол. Потом встал, поднял, расправил и переписал начисто. На рассвете он вызвал Ирму. — Восточное крыло переводится на особый режим, — сказал он, не глядя ей в глаза. — Охрана остаётся только внешняя. Внутренний пост снимается. Ключи от покоев принца — только у меня. Никто не входит туда без моего личного приказа. Никто. Ирма долго молчала. Она смотрела на него — на тёмные круги под глазами, на затянувшиеся шрамы на разбитых костяшках, на что-то новое, что появилось в его лице за эти дни, — и, кажется, понимала больше, чем он хотел бы. — Ты уверен? — спросила она наконец. — Нет, — ответил Ростислав. — Но так надо. Он пришёл к Элоксу на закате. Принц сидел у окна — не в кресле, а на полу, скрестив ноги, с книгой на коленях. Он поднял глаза, когда дверь открылась, и что-то в выражении его лица изменилось — на долю секунды, почти неуловимо. Он что-то почувствовал. Не феромоны — Ростислав ещё не отпускал их. Он почувствовал перемену в самом Ростиславе. В его позе. В его взгляде. В том, как он закрыл дверь и положил ключ в карман. — Вы сегодня другой, — сказал Элокс. — Я сегодня честный, — ответил Ростислав. Он подошёл ближе — не к окну, а к креслу. Сел. Тяжело, грузно, как садится человек, принявший решение, которое изменит всё. Элокс следил за ним глазами, и его пальцы, держащие книгу, чуть заметно побелели. — Я пришёл сказать вам правду, — произнёс Ростислав. — Всю. Без загадок. Без лжи. Вы хотели понять, чего я добиваюсь. Так слушайте. Элокс молчал. — Я люблю вас, — сказал Ростислав, и эти слова, которые он шесть лет прятал даже от самого себя, прозвучали буднично, как сводка с фронта. — Я полюбил вас в первый же год службы во дворце и с тех пор не переставал ни на день. Я предал империю не потому, что ненавидел её, — хотя ненавидел. Я предал её, потому что она стояла между нами. Между шахтёрским сыном и наследным принцем. Я сверг вашего отца, я арестовал вашу семью, я держу вас в этой комнате — и всё это потому, что вы должны быть моим. Не во дворце. Не на троне. Моим. Он замолчал. В комнате было тихо — только ветер за окном да отдалённый лай собак где-то в городе. — Но вы — бета, — продолжил он. — Вы нейтральны. Вы не чувствуете моего запаха так, как чувствовала бы омега. Вы не откликаетесь на мои феромоны. Я пытался. Я пытался две недели — каждый вечер, каждый час. И ничего. Вы — стена. Вы — пустота. Вы — всё, чего я хочу, и одновременно всё, чего я не могу получить. Элокс отложил книгу. Его лицо было бледным, но спокойным — тем самым спокойствием, которое Ростислав уже научился ненавидеть. — И что же вы теперь будете делать? — спросил принц тихо. — Убьёте меня? Отпустите? Будете продолжать стоять у двери и заполнять комнату своим запахом, пока один из нас не умрёт от старости? — Нет, — сказал Ростислав. Он встал. Подошёл к окну, посмотрел на город — серый, дымный, чужой. — Я сделаю то, чего не делал никто до меня. Или делал, но об этом не написано в книгах. Я перестрою вас. Я изменю вашу биологию. Вы станете омегой, Элокс. Моим омегой. Не по рождению — по праву сильнейшего. Пауза. Долгая. Страшная. — Вы безумны, — прошептал Элокс. Это не был вопрос. — Возможно, — согласился Ростислав. — Но та книга в подвале, старая, которую я нашёл, говорит, что это возможно. Доминантный альфа может изменить бету. Нужен только контакт. Длительный. Прямой. Не воздух — нечто большее. Мои феромоны должны попасть внутрь вас. Должны стать частью вас. И тогда ваше тело начнёт меняться. Не сразу. Не быстро. Но начнёт. Он обернулся. Элокс стоял у стены — он не заметил, когда принц успел подняться с пола и отступить. Его глаза расширились — не от страха, нет. От понимания. От осознания того, что всё, что происходило до сих пор, было лишь предисловием. — Вы говорите о... — он осёкся. — Вы говорите о том, чтобы... — Да, — сказал Ростислав. — Я говорю о том, чтобы брать вас. Регулярно. Долго. Пока ваше тело не сдастся. Элокс выдохнул — резко, шумно, как после удара под дых. Его лицо оставалось бледным, но в серых глазах наконец появилось что-то живое. Не ненависть. Не страх. Что-то третье. Что-то, похожее на облегчение — как будто он ждал худшего и наконец услышал приговор, который можно понять, измерить, осмыслить. — Вы могли бы сделать это в первый же день, — сказал он, и его голос дрогнул. — У вас были ключи. У вас была власть. Почему вы не сделали этого сразу? — Потому что я не хотел, чтобы вы ненавидели меня, — ответил Ростислав. — Я хотел, чтобы вы привыкли. Чтобы вы поняли. Чтобы вы... приняли. — И теперь? — Теперь я знаю, что вы не примете. Никогда. Вы слишком сильны для этого. Слишком целостны. Слишком — бета. — Он усмехнулся — криво, горько. — Поэтому у меня нет выбора. Я могу либо отпустить вас — и умереть сам. Либо сломать вас — и провести остаток жизни с тем, кого я люблю, даже если он будет ненавидеть меня каждой клеткой. Я выбираю второе. Он подошёл к Элоксу. Медленно. Шаг за шагом. Принц не отступал — то ли не мог, то ли не хотел. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел на Ростислава снизу вверх — босой, с распущенными волосами, в мятой рубашке, в которой он спал и читал уже третью неделю. Запах пергамента и мяты — такой родной, такой нейтральный, такой невыносимый — ударил в ноздри. — Я не буду нежным, — сказал Ростислав тихо. — Не сегодня. Не завтра. Может быть, никогда. Но я обещаю вам одно: я не остановлюсь. Я доведу это до конца. И когда ваше тело изменится, когда вы станете омегой, когда вы будете чувствовать мой запах и не сможете без него жить — тогда вы поймёте. Не простите. Но поймёте. Он протянул руку. Коснулся щеки Элокса — впервые за шесть лет. Кожа была тёплой, гладкой, живой. Принц вздрогнул — но не отодвинулся. Его серые глаза смотрели прямо в глаза Ростислава, и в них больше не было вопроса. Только ответ. Страшный. Непостижимый. Почти невозможный. — Делайте, что должны, — сказал Элокс. — Свет восходит с востока. И Ростислав, услышав эти слова из его уст, почувствовал, как последняя преграда внутри него рушится. Он наклонился и поцеловал принца — не нежно, не ласково, а так, как целуют перед смертью. Элокс не ответил на поцелуй. Но и не отвернулся. И это было страшнее всего — страшнее ненависти, страшнее крика, страшнее борьбы. Это было принятие. Или смирение. Или что-то, чему Ростислав ещё не знал названия. — Сегодня, — прошептал он, отрываясь от губ принца, — всё начнётся. За окнами темнело. Город засыпал под серым пеплом. В покоях восточного крыла догорала зелёная лампа. И где-то далеко, на востоке, занимался новый день — кровавый, беспощадный, полный обещаний, которые уже невозможно было нарушить.