Перестроение

Ростислав не торопился. После того, как последние слова были сказаны, после того, как принц произнёс «делайте, что должны», после того, как поцелуй — первый, сухой, безответный — разорвал тонкую плёнку между «до» и «после», Ростислав вдруг понял, что спешить нельзя. То, что он собирался сделать, нельзя было делать наспех. Не потому, что он боялся причинить боль — боль была неизбежна, — а потому, что первый раз должен был запомниться. Должен был впечататься в тело Элокса, в его память, в его обоняние. Должен был стать точкой отсчёта. Он отошёл к двери. Проверил замок — заперто. Проверил окна — закрыты, шторы задёрнуты. Комната превратилась в герметичный сосуд, в колбу, в кокон, где не было ничего, кроме них двоих и запаха, который Ростислав ещё даже не начал источать. Он снял мундир — медленно, не глядя на Элокса, хотя чувствовал его взгляд каждой клеткой спины. Повесил мундир на спинку кресла. Расстегнул манжеты. Закатал рукава — до локтей, открывая шрамы на предплечьях, старые, белёсые, заработанные ещё в шахтах, до того, как он стал советником, до того, как он стал тем, кем был сейчас. Он хотел, чтобы Элокс видел эти шрамы. Хотел, чтобы принц помнил: перед ним не аристократ, не ровня, не тот, кто вырос в тепле и позолоте. Перед ним — шахтёрский сын. Человек, который привык добывать желаемое руками. — Вы готовы? — спросил он, не оборачиваясь. — Разве это имеет значение? — ответил Элокс. Голос его звучал ровно, но Ростислав слышал в нём тончайшую, почти незаметную трещину — как волосок на стекле, предвещающий скорый разлом. — Имеет, — сказал Ростислав и повернулся. — Если вы скажете «нет», я уйду. Сегодня. Но завтра я вернусь. И послезавтра. Я буду возвращаться, пока вы не скажете «да». Не потому, что я добр. А потому, что я хочу, чтобы вы знали: вы сами впустили меня. Не в первый раз, так в десятый. Не в десятый, так в сотый. Вы сделаете этот выбор. Пусть даже выбор без выбора. Элокс долго молчал. Потом медленно, как во сне, поднял руку и начал расстёгивать пуговицы на своей рубашке — одну за другой, не отводя взгляда от Ростислава. Его пальцы не дрожали, но двигались слишком медленно, слишком неестественно, как у человека, который заставляет тело делать то, чего оно не хочет. Первая пуговица. Вторая. Третья. Рубашка распахнулась, открывая грудь — бледную, узкую, с проступающими рёбрами, с тонкой голубой жилкой, бьющейся у ключицы. Запах пергамента и мяты стал сильнее — и Ростислав вдохнул его как приговор. — Вы сами этого хотели, — сказал Элокс. — Не говорите потом, что я не давал вам выбора. — Не скажу. Ростислав подошёл. Опустился перед принцем на колени — не потому, что хотел унизиться, а потому, что хотел начать иначе, чем обычно начинают такие вещи. Он хотел, чтобы первое прикосновение было не ударом, не толчком, не грубостью. Он взял руку Элокса — тонкую, холодную, с синими нитками вен под прозрачной кожей — и поднёс к губам. Поцеловал запястье. Там, где бился пульс — часто, неровно, испуганно, несмотря на всё внешнее спокойствие. Он задержался губами на этом месте дольше, чем нужно, — впитывая тепло, запах, жизнь. — Я не сделаю вам больно сегодня, — сказал он тихо. — Больно будет потом. Не от меня — от вашего собственного тела, которое начнёт меняться. А сегодня я просто... познакомлю вас со мной. Он отпустил феромоны. Не так, как раньше — не волной, не потоком, не удушливым облаком. Он выпускал их медленно, капля за каплей, как выпускают яд в кровь — дозированно, контролируемо, неумолимо. Запах хвои и металла поплыл по комнате, но теперь он не просто заполнял пространство — он тянулся к Элоксу, как живое существо, как щупальца, как пальцы. Он касался его кожи, его волос, его губ. Он проникал в ткань рубашки, в поры, в каждую складку тела. И Ростислав, всё ещё стоя на коленях, смотрел, как принц начинает дышать чаще — не от страха, не от возбуждения, а от того, что его организм наконец-то, впервые за две недели, снова реагировал. — Вот так, — прошептал Ростислав. — Вот так. Дышите. Не боритесь. Вы не можете бороться с этим. Вы бета, но ваше тело — живое. Оно чувствует. Оно помнит. Оно знает, что я — доминант, а вы — просто человек, который слишком долго был один. Он поднялся с колен. Положил ладони на плечи Элокса — осторожно, почти невесомо. Принц вздрогнул от прикосновения, и Ростислав почувствовал, как под его пальцами напряглись мышцы — не от отвращения, нет. От ожидания. От неизвестности. От того, что он не знал, что будет дальше, и это незнание было хуже любой боли. — Я хочу, чтобы вы легли, — сказал Ростислав. — На кровать. Сами. Элокс посмотрел на него. В серых глазах наконец мелькнуло что-то — не страх, не ненависть, а странная, горькая покорность. Он отстранился от стены и пошёл к кровати — босой, с распахнутой рубашкой, с волосами, упавшими на лицо. Лёг на спину, глядя в потолок. Балдахин над ним был пыльным, старым, с выцветшими узорами — имперские орлы, которые теперь ничего не значили. Ростислав подошёл следом. Сел на край кровати. Положил ладонь на живот Элокса — плоско, чуть выше пояса брюк. Почувствовал, как дрожат мышцы под кожей. — Расслабьтесь, — сказал он. — Я не сделаю ничего, чего вы не сможете вынести. — Вы не знаете, что я могу вынести, — ответил Элокс. Его голос был глухим, но твёрдым. — Знаю, — сказал Ростислав. — Вы — наследный принц. Вы вынесли крушение империи, арест семьи и две недели моего общества. Вы вынесете и это. Он начал медленно, почти лениво, поглаживать живот принца — круговыми движениями, как гладят испуганное животное. Тепло его ладони проникало сквозь ткань, сквозь кожу, глубже — туда, где, как он надеялся, уже начиналась перестройка. Феромоны текли с него непрерывно, и он знал, что они оседают на коже Элокса, впитываются, остаются. Он наклонился и поцеловал принца в плечо — туда, где рубашка сползла, открывая острый выступ ключицы. Кожа была солёной. И тёплой. И живой. — Вы пахнете, — сказал Элокс. Его голос дрогнул. — Вы всегда пахнете. Но сейчас... сильнее. Я не могу не чувствовать. — Это хорошо, — ответил Ростислав. — Это значит, что работает. Он продолжал целовать — плечо, шею, ямку за ухом, висок, где билась тонкая жилка. Каждое прикосновение было медленным, выверенным, как ритуал. Он не торопился. Он ждал. Он слушал дыхание принца — неровное, сбивчивое, но не паническое. Он слушал его сердце — быстрое, но не загнанное. Он вдыхал его запах — всё тот же пергамент и мяту, но теперь с чем-то ещё. С чем-то едва уловимым. С чем-то, чего не было вчера. «Мой омега», — подумал он, и в этот раз мысль не была ни безумной, ни отчаянной. Она была спокойной. Уверенной. Неизбежной. Он не стал доводить до конца в ту ночь. Он остановился раньше — на грани, за которой начиналось настоящее насилие. Он просто лежал рядом с Элоксом, обнимая его одной рукой, уткнувшись носом в его волосы, и дышал им. Принц не спал — он лежал неподвижно, глядя в потолок, и его глаза были сухими. Ростислав знал, что он не спит. Знал, что в его голове сейчас крутятся мысли — страшные, горькие, невысказанные. Но он ничего не спрашивал. Он просто был рядом. Он давал телу Элокса время привыкнуть. Давал феромонам время осесть в крови. Давал себе время поверить, что это происходит на самом деле. Под утро, когда небо за окнами начало сереть, Элокс вдруг заговорил. Тихо, не поворачивая головы. — Почему вы остановились? — Потому что этого достаточно. На сегодня. — Достаточно для чего? — Для того, чтобы ваше тело начало запоминать меня. Пауза. Долгая. Почти невыносимая. — Это насилие, — сказал Элокс. — Даже если вы не сделали всего. Даже если были нежны. Это всё равно насилие. — Да, — согласился Ростислав. — Это насилие. Но это насилие, которое вы приняли. Которое вы позволили. И это — только начало. Элокс закрыл глаза. Из уголка левого — только левого — выкатилась слеза. Одна. Маленькая. Почти незаметная. Она скатилась по виску, запуталась в волосах, исчезла. Ростислав увидел её. И ничего не сказал. — Свет восходит с востока, — прошептал Элокс. Теперь эти слова звучали не как лозунг и не как издёвка. Они звучали как заклинание. Как молитва. Как попытка удержаться за что-то в мире, который рушился. — Да, — ответил Ростислав. — Свет восходит с востока. Он поцеловал принца в висок — туда, где только что исчезла слеза. Потом встал, оделся и вышел. В коридоре его встретила Ирма — бледная, с красными от недосыпа глазами. — Ну что? — спросила она. — Ничего, — ответил Ростислав. — Пока ничего. И это было правдой. Пока — ничего. Но первый шаг был сделан. Феромоны остались в теле Элокса, в его постели, в его дыхании. Они будут там весь день. И завтра, когда Ростислав вернётся, он добавит ещё. И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Он будет добавлять, пока «пока ничего» не превратится в «уже всё». Пока бетья нейтральность не треснет, как скорлупа. Пока из неё не родится что-то новое — сломанное, зависимое, пахнущее сладким. Его. За окнами занимался серый рассвет. Город просыпался — без империи, без императора, без прошлого. Где-то на востоке, над бывшими лагерями, поднималось солнце. Красное. Холодное. Не обещающее ничего хорошего.