Перестроение

На восемнадцатый день Элокс перестал разговаривать. Не полностью — он всё ещё отвечал на прямые вопросы, если Ростислав задавал их достаточно настойчиво. «Да». «Нет». «Хорошо». «Как скажете». Короткие, рубленые слова, которые он ронял, не поднимая глаз от книги или от окна. Но сам он не начинал разговор. Не спрашивал. Не возражал. Не язвил, как раньше — «вы часто просто стоите», «вы сегодня молчаливее обычного», «что же вы задумали, просто Ростислав?». Его губы сомкнулись, как створки раковины, и в покоях восточного крыла воцарилась тишина — глубокая, вязкая, почти осязаемая. Такая тишина, в которой слышно было, как осыпается пепел за окном и как ветер треплет край шторы. Ростислав заметил это не сразу. В первые дни после того, как он начал приходить регулярно, после того, как его феромоны заполнили комнату до последнего угла, после того, как его руки впервые коснулись обнажённой кожи принца, — в первые дни Элокс ещё говорил. Он задавал вопросы — острые, как лезвия, обёрнутые в шёлк вежливости. «Зачем вы это делаете? Чего вы добиваетесь? Вы думаете, я когда-нибудь прощу вас?» Он даже спорил — тихо, без крика, но с той особой, наследной уверенностью, которая въелась в него за двадцать пять лет жизни во дворце. А потом, как-то незаметно, слова иссякли. Сначала пропали вопросы. Потом — возражения. Потом — даже короткие реплики о погоде, о книгах, о холоде в комнате. Осталось только «да» и «нет». А потом и они стали звучать всё реже. На двадцатый день Ростислав вдруг поймал себя на том, что скучает. Это было странное, почти стыдное чувство. Он — глава революции, человек, свергнувший империю, доминантный альфа, способный подавить любого, — скучал по голосу своего пленника. По этому тихому, ровному, чуть насмешливому голосу, который звучал здесь две недели назад. По тому, как Элокс произносил его имя — «просто Ростислав», — растягивая гласные, будто пробуя их на вкус. По колкостям, которые принц бросал ему, не отрываясь от книги. По редким, неожиданным признаниям — «вы смотрите на меня так уже шесть лет, вы думали, я не замечал?» Теперь ничего этого не было. Теперь в комнате было тихо, как в склепе. И тишина эта давила на уши сильнее, чем любой крик. — О чём вы думаете? — спросил он однажды вечером, не выдержав. Он сидел на краю кровати, а Элокс лежал рядом — неподвижно, глядя в потолок, со следами его поцелуев на шее и плечах. — Ни о чём, — ответил Элокс. Это было первое слово за весь вечер, не считая «да» и «нет». — Вы всегда о чём-то думаете. Раньше вы говорили мне об этом. — Раньше я думал, что это имеет смысл. Теперь я знаю, что нет. — Почему? Элокс повернул голову. Их взгляды встретились — серые глаза напротив тёмных, и в серых больше не было того любопытства, которое Ростислав помнил с первых дней. Там было что-то другое. Пустота. Не мёртвая, нет — скорее, замёрзшая. Как вода, которая ещё не стала льдом, но уже перестала течь. — Потому что слова ничего не меняют, — сказал Элокс. — Я говорил с вами. Я спрашивал. Я пытался понять. А вы всё равно делаете то, что делаете. Мои слова не останавливают вас. Мои вопросы не меняют ваших планов. Тогда зачем говорить? Ростислав не нашёлся, что ответить. Принц был прав. Слова действительно ничего не меняли. И от этого было невыносимо. Он попытался вернуть голос Элокса другими способами. Он стал приносить ему новые книги — те, что, как ему казалось, могли заинтересовать принца. «Я подумал, вам понравится», — говорил он, кладя томик на столик. Элокс брал книгу. Кивал. Читал. Но не обсуждал прочитанное, как раньше. Ростислав стал рассказывать о том, что происходит снаружи — о трибунале, о городе, о том, как разбирают лагеря на востоке. Раньше Элокс слушал с интересом, иногда даже спрашивал что-то — не о политике, а о людях: «Как зовут ту женщину, вашу заместительницу? Откуда она? У неё есть семья?» Теперь он просто кивал и отворачивался к окну. Однажды вечером Ростислав не выдержал. — Скажите хоть что-нибудь, — попросил он, сидя на краю кровати и глядя на сжавшегося в комок принца. — Что угодно. Хоть слово. Хоть проклятие. Я не могу больше слышать эту тишину. Элокс долго молчал. Потом его губы дрогнули — не в улыбке, в чём-то другом. — Свет восходит с востока, — прошептал он. И отвернулся к стене. Это было хуже проклятия. Хуже ненависти. Хуже всего, что Ростислав мог себе представить. Потому что в этих словах не было ни чувства, ни смысла — только привычка. Только оболочка. Только эхо того человека, которым Элокс был раньше. Ростислав понял тогда: принц уходит. Не физически — физически он был здесь, в этой комнате, в этой постели, под его руками. Он уходил внутрь себя, в ту часть души, куда не дотянуться ни феромонами, ни поцелуями, ни болью. Он строил стену — не снаружи, а изнутри. И стена эта была выше и прочнее любой дворцовой кладки. «Нет, — подумал Ростислав с неожиданной ясностью. — Я не позволю. Я сломаю эту стену. Я войду в тебя так глубоко, что ты не сможешь спрятаться. Ты будешь чувствовать. Ты будешь отвечать. Ты будешь моим — не только телом». И тогда он решил: пора. Следующие два дня он готовил себя — и Элокса. Он не форсировал, не давил. Он просто продолжал приходить, продолжал обнимать, целовать, гладить. Но теперь в его прикосновениях появилось что-то новое — настойчивость, которой не было раньше. Его руки задерживались на теле принца дольше. Его губы касались более интимных мест — внутренней стороны бедра, низа живота, ямочки между ключицами. Его феромоны текли гуще, теплее, требовательнее. Он готовил Элокса к тому, что должно было случиться, — медленно, терпеливо, как готовят землю перед посевом. На двадцатый вечер он переступил черту. Элокс сидел у окна. Он не читал — книга лежала на коленях закрытая. Он просто смотрел на город, на серые крыши, на дым, поднимающийся над восточными кварталами, на закатное небо, расчерченное алыми полосами, как старые шрамы. Когда дверь открылась, он не обернулся. Его плечи были неподвижны, но Ростислав видел, как напряглись мышцы под тонкой тканью рубашки — не от страха, а от ожидания. Принц знал. Всегда знал. Он чувствовал перемену в воздухе, в ритме шагов, в том, как Ростислав закрыл дверь и положил ключ на столик у входа. — Сегодня, — сказал Ростислав, и его голос прозвучал глухо, как камень, упавший на дно колодца. — Сегодня я не остановлюсь. Элокс повернулся. Медленно, как во сне. Его лицо было бледным, но спокойным — тем самым спокойствием, которое Ростислав уже научился ненавидеть. Серые глаза смотрели прямо, не мигая. — Я знаю, — ответил он. — Я понял это ещё утром. По тому, как вы вошли. По тому, как посмотрели на меня вчера, перед уходом. Вы смотрели иначе. — Как? — Как смотрят на то, что уже принадлежит. Ростислав ничего не ответил. Он подошёл к принцу, взял за руку — тонкую, холодную, безвольную — и повёл к кровати. Элокс шёл за ним, как ходят на казнь: прямо, не спотыкаясь, не упираясь. Только пальцы чуть дрожали в ладони Ростислава, выдавая то, что лицо скрывало. Он усадил принца на край кровати. Опустился перед ним на колени — как тогда, в первый раз, когда всё только начиналось. Положил ладони на его колени. Почувствовал, как дрожат мышцы под тканью брюк. — Я буду медленно, — сказал он. — Я буду осторожно. Я хочу, чтобы вы мне доверились. — Это смешно, — ответил Элокс, и в его голосе впервые за долгое время мелькнуло что-то живое — не насмешка даже, а тень её. — Вы требуете доверия от человека, которого держите в плену. — Да, — согласился Ростислав. — Это смешно. И всё же. Доверьтесь мне. Хотя бы на этот час. Хотя бы телом. Элокс долго смотрел на него. Потом медленно, едва заметно, кивнул. Ростислав начал с поцелуев — как всегда. Он знал, что принц привык к этой части, что его тело больше не напрягается от прикосновения губ, что дыхание выравнивается, а плечи опускаются, когда он целует его в шею и ключицы. Сегодня он целовал дольше — каждое место, каждый изгиб, каждый выступ кости под тонкой кожей. Он расстегнул рубашку Элокса — пуговицу за пуговицей, не торопясь, давая каждой секунде длиться. Когда ткань упала на пол, он наклонился и поцеловал принца в грудь — туда, где билось сердце. Быстро, неровно, испуганно. — Расслабьтесь, — прошептал он в тёплую кожу. — Я обещаю, что не сделаю больнее, чем нужно. — Вы не можете этого обещать, — ответил Элокс. Его голос был тихим, но твёрдым. — Вы не знаете, что такое больно для меня. — Тогда скажите. Когда станет больно — скажите. И я остановлюсь. На минуту. На две. На сколько потребуется. — Вы остановитесь? — Да. — Вы лжёте? — Нет. Не в этот раз. Он снял с принца брюки — аккуратно, почти благоговейно. Элокс остался обнажённым — бледным, тонким, с выступающими рёбрами и острыми коленями. Его кожа была почти прозрачной в сумеречном свете, и под ней, как подо льдом, угадывались синие нити вен. Ростислав смотрел на него — и чувствовал, как внутри что-то ломается. Нежность и жестокость сплелись в один тугой узел. Он хотел защитить это хрупкое тело — и одновременно хотел сломать его, перестроить, сделать своим. И то, и другое было правдой. — Ложитесь, — сказал он, и его голос прозвучал мягче, чем он хотел. Элокс подчинился. Лёг на спину, глядя в потолок. Его руки лежали вдоль тела, пальцы чуть подрагивали. Ростислав достал из ящика прикроватного столика маленькую стеклянную баночку — масло, которое он приготовил заранее, ещё утром. Открыл. Запахло миндалём и чем-то ещё — лёгким, нейтральным, не перебивающим его собственный запах. — Согните колени, — сказал он. — Разведите. Элокс на секунду замер. Его лицо оставалось спокойным, но Ростислав видел, как побелели пальцы, вцепившиеся в простыню. Потом принц медленно, как в воде, согнул ноги и развёл колени. Движение было неловким, скованным — он никогда не делал этого раньше, никогда не открывался так перед другим человеком. Ростислав почувствовал, как от этого зрелища у него перехватывает дыхание. Не от возбуждения — от осознания того, что Элокс позволяет это. Не сопротивляясь. Не умоляя. Просто — позволяет. — Хорошо, — сказал он. — Вот так. Теперь просто дышите. Он налил масло на ладонь — густое, тёплое от тепла его рук. Растёр между пальцами. Потом коснулся Элокса — впервые там, где никогда не касался раньше. Принц вздрогнул всем телом — резко, как от удара током. Его дыхание сбилось, колени попытались сжаться, но Ростислав мягко, настойчиво удержал их. — Тихо, — сказал он. — Тихо. Я только начинаю. Больно не будет. Пока. Он водил пальцами по внешней стороне — медленно, круговыми движениями, размазывая масло по коже. Феромоны текли с него гуще, теплее, заполняя пространство между ними. Он чувствовал, как Элокс дрожит — мелкой, непрерывной дрожью, которая шла откуда-то изнутри, из самого центра его существа. Его лицо по-прежнему было спокойным, но тело предавало — дрожь, участившееся дыхание, побелевшие пальцы. — Вы дрожите, — заметил Ростислав. — Холодно, — солгал Элокс. — Нет. Не холодно. Вам страшно. Это нормально. Он наклонился и поцеловал принца в живот — туда, где под кожей угадывался напряжённый узел мышц. Поцелуй был долгим, тёплым, и Ростислав почувствовал, как под его губами мышцы чуть расслабились — самую малость, но расслабились. — Продолжайте дышать, — сказал он. — Медленно. Вдох — выдох. Первый палец вошёл осторожно, очень медленно, миллиметр за миллиметром. Ростислав следил за лицом Элокса — за тем, как расширились его зрачки, как приоткрылись губы, как на переносице залегла та самая складка. Принц не издал ни звука, но его дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверька. — Больно? — спросил Ростислав. — Нет, — выдавил Элокс. — Непривычно. Это... другое. Я не... — Вы никогда не делали этого раньше. — Нет. Я... я никогда ни с кем... Он осёкся. Ростислав замер. Эта мысль — что Элокс никогда не был ни с кем, что он первый, единственный, что это тело никому не принадлежало до него, — ударила его сильнее, чем он ожидал. Что-то тёмное, собственническое, древнее поднялось в груди. «Мой. Только мой. Первый. Единственный». Он заставил себя дышать ровно и продолжил. Палец двигался внутри — медленно, осторожно, привыкая к тесноте и теплу. Ростислав чувствовал, как стенки сжимаются вокруг него — не от желания, от напряжения. Он знал, что нужно время. Знал, что нельзя торопиться. Он добавил ещё масла, потом — второй палец. Элокс зашипел сквозь зубы, но не попросил остановиться. Его глаза были закрыты, ресницы подрагивали. На лбу выступила испарина. — Почти готово, — сказал Ростислав, хотя это было не совсем правдой. — Ещё немного. Потерпите. Он растягивал его долго — дольше, чем требовало тело, дольше, чем требовал здравый смысл. Он хотел, чтобы первый раз не стал пыткой. Хотел, чтобы тело запомнило не только боль, но и осторожность. Не только вторжение, но и заботу. Он знал, что это лицемерие — заботиться о том, кого насилуешь. Но он ничего не мог с собой поделать. Он любил этого человека. Любил так, что эта любовь давно перестала быть чем-то светлым и стала болезнью, одержимостью, проклятием. — Теперь, — сказал он наконец. — Теперь я войду. Будет больно. Но я обещаю — только сначала. Элокс открыл глаза. Посмотрел на него — долгим, странным взглядом, в котором смешалось всё: страх, смирение, любопытство, что-то ещё, чему Ростислав не знал названия. Потом он медленно, едва заметно, кивнул. Ростислав расстегнул брюки. Наклонился над принцем, опираясь на локти по обе стороны от его головы. Их лица оказались совсем близко — так близко, что он чувствовал дыхание Элокса на своих губах. Пахло мятой. И пергаментом. И чем-то ещё — сладковатым, едва уловимым. Тем самым, что он почувствовал в первый вечер и не находил с тех пор. Сейчас оно было — слабое, как воспоминание, как обещание. — Смотрите на меня, — попросил он. — Не закрывайте глаза. Смотрите. Элокс посмотрел. В его серых глазах стояли слёзы — не пролитые, не текущие, а просто стояли, делая радужку стеклянной, невыносимо красивой. Ростислав вошёл — одним долгим, неумолимым движением, преодолевая сопротивление мышц, преодолевая сопротивление всего, что ещё оставалось от прежнего Элокса. Принц не закричал. Он зажмурился — всего на секунду, нарушив просьбу, — и из его горла вырвался звук, который не был ни стоном, ни всхлипом. Что-то среднее. Что-то, что Ростислав никогда не смог бы забыть. Его пальцы вцепились в плечи Ростислава — не отталкивая, а держась, как держатся за единственную опору в рушащемся мире. — Вот так, — прошептал Ростислав, замирая внутри. — Вот так. Всё. Самое страшное позади. Теперь только дышите. Он не двигался. Он давал телу Элокса время привыкнуть, принять, сдаться. Он чувствовал, как мышцы пульсируют вокруг него — сначала в панике, потом медленнее, спокойнее. Он смотрел в лицо принца — на его зажмуренные веки, на искусанные губы, на одинокую слезу, которая наконец сорвалась и покатилась по виску, — и чувствовал то, чего не ожидал. Не торжество. Не удовлетворение. А любовь. Страшную, больную, невыносимую любовь, от которой не было лекарства. — Я люблю вас, — сказал он. — Я знаю, что вы не верите. Знаю, что эти слова для вас ничего не значат. Но это правда. Единственная правда во всём, что я делаю. Элокс открыл глаза. Слеза всё ещё текла по его щеке, но он не вытирал её. Он смотрел на Ростислава — и в его взгляде больше не было ни страха, ни смирения. Там было что-то новое. Что-то, похожее на вопрос. Или на ответ. — Тогда двигайтесь, — сказал он. — Если это правда — двигайтесь. И покончим с этим. Ростислав подчинился. Он двигался медленно, размеренно, глядя в глаза Элокса. Каждый толчок отдавался в теле принца дрожью, которую Ростислав чувствовал, но не слышал — Элокс больше не издал ни звука. Только дыхание его стало громче, чаще, а пальцы, вцепившиеся в плечи, сжимались всё сильнее. Ростислав знал, что ему больно. Знал, что его тело ещё не готово, что смазки недостаточно, что мышцы слишком напряжены. Но он также знал, что остановиться сейчас — значит отступить, и тогда всё будет зря. Он продолжал — неумолимо, как машина, как часы, как прилив. И одновременно — нежно, как только мог. Когда всё закончилось, он не вышел сразу. Он остался внутри — тёплый, тяжёлый, пахнущий хвоей и металлом, — и обнял Элокса, прижимая его к себе. Принц лежал неподвижно, не отвечая на объятия, но и не отстраняясь. Его дыхание постепенно выравнивалось. Слёзы высохли на висках, оставив едва заметные дорожки. — Вы держались хорошо, — сказал Ростислав. Элокс не ответил. — Я знаю, что вам больно. Я знаю, что вы ненавидите меня. Я знаю, что вы хотели бы умереть прямо сейчас — или убить меня. Но вы живы. И я жив. И завтра я приду снова. Долгое молчание. Потом губы Элокса дрогнули — не в улыбке, в чём-то другом. В чём-то, что Ростислав не мог расшифровать. — Свет восходит с востока, — прошептал он. И отвернулся к стене. За окнами выл ветер. Где-то на площади всё ещё горели костры — трибунал закончился, но толпа не расходилась. Где-то в подвалах сидел император, не зная, что его сын уже никогда не будет прежним. А здесь, в покоях восточного крыла, в кольце рук человека, который погубил его мир, лежал Элокс — и его тело, подчиняясь древним, неумолимым законам, начинало долгий, страшный путь перестройки. Ростислав гладил его по волосам и смотрел в темноту. Холод под грудиной молчал. Впервые за много дней.