Перестроение

Сладкий запах вернулся на двадцать четвёртый день — и на этот раз он не исчез. Ростислав почувствовал его сразу, едва переступив порог. Он висел в воздухе плотной, тёплой пеленой, смешиваясь с привычным пергаментом и мятой — но теперь не прятался за ними, не угадывался где-то на грани восприятия. Он звучал. Он пел. Он тянулся к Ростиславу через всю комнату, как ребёнок тянется к матери, как цветок тянется к солнцу. Сладкий, тёплый, живой — запах, которого не могло быть у беты. Запах, который принадлежал омеге. Элокс лежал на кровати, свернувшись калачиком, и, кажется, спал. Его волосы разметались по подушке светлым озером, ресницы подрагивали во сне, губы были чуть приоткрыты. Дышал он ровно, глубоко — и с каждым выдохом сладкий запах становился чуть гуще, чуть явственнее. Ростислав стоял у двери и не мог двинуться с места. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. «Работает, — подумал он. — Господи, работает. Я был прав. Всё это время я был прав». Он подошёл к кровати на негнущихся ногах. Опустился на колени рядом с принцем — так же, как в тот первый вечер, когда впервые почувствовал этот запах, только теперь он был не мимолётным наваждением, а реальностью. Плотной. Неоспоримой. Он наклонился к шее Элокса — туда, где бился пульс, где кожа была тонкой и прозрачной, — и вдохнул глубоко, полной грудью. Запах ударил в голову, как вино, как наркотик, как обещание. Сладкий. Тёплый. Его. «Мой омега». Теперь эта мысль не была ни безумной, ни отчаянной. Она была спокойной. Уверенной. Окончательной. Он сидел на полу у кровати, смотрел на спящего Элокса — на его бледное лицо, на синяки под глазами, на искусанные губы, — и чувствовал, как внутри что-то меняется. Холод под грудиной — его вечный спутник, его проклятие, его двигатель — не исчез, но стал другим. Из холода неуверенности он превратился в холод решимости. Ледяной. Спокойный. Необратимый. «Я на правильном пути, — подумал Ростислав. — Но этого мало. Если я буду приходить только вечером — процесс растянется на месяцы. Может быть, на годы. Его тело привыкает ко мне, но слишком медленно. Ему нужна постоянная доза. Ему нужно, чтобы я был рядом не час в день, а... больше. Гораздо больше». Он провёл ладонью по волосам Элокса — осторожно, едва касаясь. Принц не проснулся, только вздохнул во сне и чуть повернул голову, подставляя шею — неосознанно, инстинктивно, как подставляют её омеги своему альфе. Ростислав замер. Этот жест — такой маленький, такой незначительный — сказал ему больше, чем все книги из старого архива. Тело принца уже начинало подчиняться. Уже начинало узнавать его. Уже начинало хотеть — не разумом, нет, разум ещё спал, но чем-то более древним, более глубоким, чем разум. «Троекратно, — решил он. — Рассвет. Полдень. Вечер. Три раза в день. Каждый день. Пока запах не станет постоянным. Пока его тело не перестроится окончательно. Пока он не станет моим не только по праву силы, но и по зову крови». Он поднялся с колен. Снял мундир — теперь это вошло в привычку, ритуал, такой же незыблемый, как запирание двери на ключ. Элокс пошевелился во сне и открыл глаза — серые, прозрачные, затуманенные дрёмой. — Вы... — прошептал он, и его голос был хриплым со сна. — Уже? Ещё ведь не вечер. — Я изменил расписание, — сказал Ростислав, расстёгивая рубашку. — Теперь я буду приходить трижды в день. Рассвет. Полдень. Вечер. Элокс моргнул. Сонная пелена медленно спадала с его глаз, уступая место чему-то другому — не страху, не протесту, а усталому, почти равнодушному принятию. — Почему? — Потому что это работает. — Ростислав сел на край кровати. — Потому что ваш запах меняется. Потому что вчера я почувствовал его снова — и сегодня он никуда не делся. Потому что вы становитесь омегой, Элокс. Медленно. Но верно. И я ускорю этот процесс. Принц долго молчал. Потом его губы дрогнули — не в улыбке, в чём-то другом. В чём-то, что Ростислав не мог расшифровать. — Трижды в день, — повторил он. — Рассвет. Полдень. Вечер. Вы не оставите мне даже времени на то, чтобы забыть вас между визитами. — Я не хочу, чтобы вы забывали. Я хочу, чтобы вы помнили каждую секунду. Чтобы мой запах был в вас постоянно. Чтобы моё присутствие стало таким же необходимым, как воздух. — Это не любовь, — сказал Элокс. — Это единственная любовь, на которую я способен. Он наклонился и поцеловал принца — не нежно, не ласково, а требовательно, как целуют то, что уже принадлежит тебе. Элокс не ответил на поцелуй — он никогда не отвечал. Но и не отвернулся. И Ростислав знал: однажды ответит. Не потому, что полюбит. А потому, что его тело перестроится настолько, что не сможет иначе. С этого дня ритм изменился. Ростислав приходил на рассвете — когда небо над городом только начинало сереть, когда первые лучи солнца пробивались сквозь пыльные шторы, когда Элокс ещё спал или притворялся спящим. Он будил его прикосновениями — не грубо, но настойчиво. Его руки скользили по телу принца, ещё тёплому со сна, его губы касались шеи, плеч, груди. Иногда Элокс отзывался — не словами, а вздохами, движениями, той самой дрожью, которую Ростислав научился читать как открытую книгу. Иногда — нет. Но Ростислав больше не нуждался в отклике. Он знал, что процесс идёт. Он чувствовал это по запаху — сладкому, густому, теперь уже постоянному, — который встречал его каждое утро. В полдень он приходил снова. Это было самое трудное время: за окнами было светло, дворец жил своей жизнью, Ирма искала его с донесениями, Клаус требовал подписей, трибунал требовал решений. Ростислав выкраивал полчаса, иногда — час. Он запирался в покоях Элокса, отключаясь от внешнего мира, и делал то, что считал нужным. Быстро. Иногда — почти механически. Иногда — с внезапными приступами нежности, которые пугали его самого. Вечером он приходил в третий раз — и это было самое долгое. Он оставался до ночи, иногда — до утра. Он разговаривал с Элоксом — даже если принц не отвечал. Он рассказывал ему о том, что происходит снаружи: о трибунале, о городе, о том, как на востоке разбирают последние лагеря. Он читал ему вслух — те книги, которые приносил. Он гладил его по волосам. Он брал его — медленно или быстро, нежно или грубо, в зависимости от того, сколько сил оставалось у них обоих. И с каждым днём сладкий запах становился сильнее. На тридцатый день Ростислав понял, что Элокс больше не пахнет бетой. Привычный пергамент и мята никуда не делись, но они отступили на второй план, стали фоном, основой, на которой расцвёл новый аромат — сладкий, тёплый, зовущий. Запах омеги. Запах его омеги. — Вы чувствуете? — спросил он однажды вечером, лёжа рядом с принцем и водя кончиками пальцев по его плечу. — Что? — Элокс не открыл глаз. — Свой запах. Он изменился. Вы больше не пахнете бетой. Долгое молчание. Потом принц медленно, как в воде, поднёс собственное запястье к лицу и вдохнул. Его лицо, всегда бледное, стало совсем белым. — Я чувствую, — сказал он. — Это... это сладкое. Я не хочу этого. Я не просил этого. — Я знаю, — ответил Ростислав. — Но это работает. Ваше тело поддаётся. Ещё немного — и вы станете омегой полностью. Моей омегой. Элокс отвернулся к стене. Его плечи дрогнули — всего раз, едва заметно. — Свет восходит с востока, — прошептал он. И в этот раз в его голосе Ростиславу послышалось что-то новое. Не молитва. Не издёвка. Не пустая оболочка. Что-то, похожее на прощание. Прощание с собой прежним. С бетой. С наследным принцем. С человеком, который мог выбирать. Ростислав обнял его — крепко, почти до хруста, — и уткнулся носом в его волосы. Сладкий запах окутал его, как одеяло, как кокон, как обещание. — Скоро, — прошептал он. — Скоро всё закончится. Точнее — начнётся. Наша жизнь. Наша настоящая жизнь. Вы не будете ненавидеть меня вечно. Ваше тело перестанет сопротивляться. Ваши инстинкты перестроятся. Вы будете чувствовать ко мне то, чего никогда не чувствовали ни к кому. Это не угроза, Элокс. Это обещание. Принц не ответил. Но его дыхание — Ростислав слышал это — стало чуть ровнее. Чуть глубже. Чуть спокойнее. Как будто где-то глубоко внутри, в том месте, где живут инстинкты, его тело уже начинало верить. За окнами занимался рассвет — тридцать первый рассвет плена. Город просыпался под серым небом. Где-то на площади собиралась толпа — трибунал должен был вынести приговор императору. Ирма ждала в кабинете с папкой неотложных дел. Мир требовал внимания. Но Ростислав медлил. Он лежал рядом с Элоксом и смотрел, как первые солнечные лучи касаются его лица — бледного, усталого, прекрасного. Сладкий запах плыл по комнате, смешиваясь с хвоей и металлом. И Ростислав думал о том, что никогда в жизни не был так близок к тому, что называют счастьем. «Свет восходит с востока», — подумал он. И впервые за всё время эта фраза прозвучала не как ложь, не как пропаганда, не как издёвка. Она прозвучала как правда. Его правда. Их правда. Свет действительно восходил — медленно, мучительно, неумолимо. И свет этот был сладким.