Перестроение

На тридцать седьмой день Элокс проснулся мокрым. Он почувствовал это ещё до того, как открыл глаза — влажное, тёплое, чужое пятно на внутренней стороне бёдер. Первой мыслью было: кровь. Он провёл пальцами — осторожно, почти брезгливо, — поднёс к лицу. Не кровь. Что-то прозрачное, скользкое, с тем самым сладковатым запахом, который теперь преследовал его повсюду. Смазка. Естественная омежья смазка, которой у него никогда не было, которой не могло быть у беты, которой не должно было быть у него. Он смотрел на свои пальцы — влажные, блестящие в утреннем полумраке, — и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не страх. Не отвращение. Что-то глубже. Что-то окончательное. Последняя нить, связывавшая его с прежним собой, лопнула с тихим, почти неслышным звоном. Он больше не был бетой. Он больше не был наследным принцем. Он больше не был Элоксом — тем Элоксом, который стоял у окна галереи, который читал книги в библиотеке, который верил, что честь и достоинство могут защитить от чего угодно. Того человека больше не существовало. Вместо него был кто-то другой — мокрый, сладкий, перестроенный. Омега. Он вытер пальцы о простыню — медленно, тщательно, как будто это могло что-то изменить. Потом встал с кровати. Ноги держали плохо — не от слабости, а от осознания. Он подошёл к окну. За стеклом был город — серый, равнодушный, занятый своими делами. Где-то там, внизу, ходили люди — стража, чиновники, революционеры, простые горожане. Они не знали о нём. Не знали, что в восточном крыле бывшего дворца, в покоях для почётных гостей, умирает последний наследник империи. Не телом — телом он был жив и даже, по иронии судьбы, здоров. Он умирал иначе — медленно, клетка за клеткой, превращаясь в нечто, чем никогда не хотел быть. «Пути назад нет, — подумал он. — Это уже необратимо. Смазка — это не просто признак. Это приговор. Ещё немного — и начнутся течки. Ещё немного — и я не смогу без него. Моё тело будет требовать его. Мои инстинкты будут кричать его имя. Я стану зависимым. Я стану его. По-настоящему. Полностью. Навсегда». Он прижался лбом к холодному стеклу. Стекло было гладким, прохладным, успокаивающим. Он вспомнил, как стоял здесь десять дней назад — после той первой ночи, — и думал о прыжке. Тогда он не смог. Тогда он отложил решение на «потом». Теперь «потом» наступило. И он знал, что если не сделает это сейчас — не сделает никогда. Потому что через неделю, через две, через месяц его тело перестанет ему подчиняться. Оно уже переставало. «Нужно действовать, — сказал он себе. — Сегодня. Сейчас. Пока ещё я — это я». Он посмотрел вниз, во двор. Там, у восточной стены, прохаживались двое часовых — молодые парни в революционных шинелях, с винтовками на плечах. Они курили, перебрасывались короткими фразами, смеялись чему-то. Принц смотрел на них и понимал: прыжок не сработает. Если он разобьёт окно — они услышат. Они поднимут головы. Они увидят его — на подоконнике, голого, отчаянного. Они могут успеть. Могут поднять тревогу. Могут позвать Ростислава — и тогда всё станет только хуже. Он не хотел, чтобы его спасали. Он хотел уйти. Тихо. Бесповоротно. Сам. Тогда он перевёл взгляд на осколки. У стены, под окном, лежала разбитая ваза — старая, имперская, с потускневшей позолотой. Он разбил её ещё на второй неделе плена — не специально, просто задел локтем, когда метался по комнате в приступе бессильной ярости. Осколки тогда убрали не все — один остался лежать в тени, у плинтуса. Маленький. Треугольный. Острый. Элокс смотрел на него и чувствовал, как сердце начинает биться ровнее. Медленнее. Спокойнее. «Вены, — подумал он. — Это надёжнее. Это тише. Это никто не остановит, пока не станет поздно». Он подошёл к осколку. Наклонился. Поднял. Стекло было холодным и лёгким — почти невесомым. Он повертел его в пальцах, разглядывая, как свет играет на гранях. Красиво. Странно, что такой маленький предмет может решить всё. Может оборвать тридцать семь дней боли. Может вернуть ему контроль — последний, окончательный, неотъемлемый. Он сел на пол, прислонившись спиной к стене. Холодный мрамор обжёг лопатки, но он не обратил внимания. Положил левую руку на колено, развернув запястьем вверх. Синие вены просвечивали сквозь бледную кожу — тонкие, хрупкие, живые. Он приставил остриё к тому месту, где пульс бился чаще всего. Закрыл глаза. «Свет восходит с востока», — прошептал он. Это была не молитва. Не издёвка. Не привычка. Это было заклинание. Последние слова. Эпитафия. Он надавил. Боль была острой, обжигающей — гораздо сильнее, чем он ожидал. Он стиснул зубы и повёл осколком глубже, вдоль вены, надавливая всем весом слабеющей руки. Кожа разошлась, как перезрелый плод, и кровь хлынула — не каплями, а струёй, горячей, тёмной, почти чёрной в сумеречном свете. Он смотрел на неё заворожённо. Вот так. Вот так просто. Вот так тихо. Он переложил осколок в левую руку — пальцы уже дрожали, стали непослушными, скользкими от крови. Остриё дважды соскальзывало с кожи, прежде чем он сумел надавить снова. Вторая вена лопнула легче — тело уже не сопротивлялось, тело уже сдавалось. Кровь потекла по обеим рукам, заливая колени, мраморный пол, край рубашки. Он откинул голову назад, прислонившись затылком к холодной стене, и закрыл глаза. «Вот и всё, — подумал он. — Вот и всё. Я успел. Пока он не пришёл. Пока никто не остановил. Я сам. Я до конца. Я — я». Холод пополз от кончиков пальцев вверх, к локтям, к плечам. Сердце билось всё медленнее — тук... тук... тук... — как часы, у которых заканчивается завод. Мысли становились вязкими, тягучими, неважными. Он попытался вспомнить что-то — лицо матери, запах библиотеки, свет в галерее, — но образы расплывались, таяли, уходили в серую пустоту. Оставалось только одно — тихое, глубокое, почти уютное онемение. Он не чувствовал боли. Он не чувствовал страха. Он не чувствовал ничего. А потом — темнота. Ростислав был в кабинете, когда это случилось. Он сидел за столом, просматривал донесения с восточных окраин — ничего важного, рутина, — и вдруг его пронзила боль. Не физическая — другая. Как будто что-то оборвалось внутри, в том месте, которое он не мог назвать, но которое всегда чувствовал. Как будто натянутая струна лопнула с тихим, страшным звоном. Он вскочил, опрокинув кресло. Донесения разлетелись по полу. Сердце заколотилось где-то в горле. «Элокс». Он не знал, как понял это. Не знал, почему. Но он знал — так же ясно, как знал своё имя, как знал, что солнце восходит на востоке. Что-то случилось. Что-то страшное. Что-то непоправимое. Он бежал по коридорам дворца, не видя ничего вокруг. Часовой у дверей восточного крыла что-то крикнул — он не услышал. Ключ выпал из дрожащих пальцев — он поднял его, матерясь, и вставил в замок. Дверь распахнулась. Запах крови ударил в ноздри — густой, железный, перебивающий даже его собственные феромоны. Элокс сидел на полу у стены, запрокинув голову. Его руки лежали на коленях ладонями вверх — и из рассечённых запястий всё ещё текла кровь, медленно, лениво, как будто телу уже почти нечего было отдавать. Под ним растеклась тёмная лужа — огромная, неестественно большая для такого хрупкого тела. Лицо принца было белым, как мрамор, на котором он сидел. Глаза закрыты. Губы чуть приоткрыты — и синие, совсем синие. — Нет, — выдохнул Ростислав. — Нет. Нет. Нет. Он рухнул на колени прямо в кровь, схватил Элокса за плечи. Голова принца безвольно качнулась, упала на грудь. Он был лёгким — слишком лёгким, как сломанная кукла, как пустая оболочка. Ростислав трясущимися пальцами нащупал пульс на шее — ту самую жилку, которую он целовал столько раз. Пульс был. Слабый, нитевидный, почти неразличимый — но был. — Лекаря! — заорал он так, что сорвал голос. — Лекаря, живо! Все сюда! Он не помнил, что было дальше. Не помнил, как в комнату вбежали люди — Ирма, часовой, ещё кто-то. Не помнил, как лекарь, старый военный хирург с трясущимися руками, накладывал жгуты и зашивал раны, матерясь сквозь зубы. Не помнил, как принца подняли с пола и перенесли на кровать — ту самую, где ещё вчера вечером Ростислав обнимал его и шептал, что всё будет хорошо. Он помнил только кровь. Её было так много, что она пропитала его одежду насквозь, залилась в сапоги, запеклась под ногтями. И ещё он помнил лицо Элокса — белое, безжизненное, спокойное. Лицо человека, который наконец получил то, чего хотел. — Он выживет? — спросил Ростислав. Лекарь молчал слишком долго. — Выживет? — повторил он, и в его голосе зазвенела угроза. — Я не знаю, — ответил лекарь, не оборачиваясь. — Он потерял много крови. Очень много. Сердце ещё бьётся, но слабо. Если он переживёт эту ночь — будет жить. Если нет... — Он переживёт, — сказал Ростислав. — Он обязан. Лекарь ничего не ответил. Ночь тянулась бесконечно. Ростислав сидел у кровати и держал Элокса за руку — ту, что была не забинтована, ту, на которой ещё оставался пульс. Он считал удары. Он молился — он, никогда не веривший в богов. Он обещал — кому? себе? ему? — что если Элокс выживет, он изменится. Он станет мягче. Он перестанет давить. Он даст ему время. Всё, что угодно. Только бы выжил. Элокс не приходил в сознание. Его лицо оставалось белым и неподвижным, как мраморная маска. Только слабое, едва заметное дыхание говорило о том, что он ещё жив. На рассвете лекарь сменил повязки. Раны больше не кровоточили, но пульс оставался слабым, как дрожание крыльев умирающей бабочки. — Он в коме, — сказал лекарь. — Глубокая потеря крови, кислородное голодание. Его тело пытается выжить, но разум... разум, возможно, уже ушёл. Я не знаю, проснётся ли он. И если проснётся — я не знаю, кем он будет. Ростислав кивнул. Он не мог говорить. Слова застряли где-то в горле, в том самом месте, где всегда жил холод под грудиной. Теперь этого холода не было. Было что-то другое — жгучее, разрывающее, невыносимое. То, что он никогда не позволял себе чувствовать. То, от чего он бежал всю жизнь. Вина. — Я подожду, — сказал он. — Я буду ждать столько, сколько потребуется. День. Неделю. Год. Он проснётся. Он должен. Лекарь посмотрел на него — долгим, странным взглядом, в котором смешались жалость и ужас, — и вышел. Ростислав остался один. Он сидел у кровати, сжимая холодную, безжизненную руку Элокса, и смотрел, как за окном медленно, нехотя занимается рассвет — тридцать восьмой рассвет плена. Где-то там, на востоке, над бывшими лагерями, поднималось красное солнце. Свет восходил. Но не для них. Пока — не для них. — Прости, — прошептал Ростислав. — Прости меня. Я не хотел... я не думал... я просто... Он не закончил. Потому что правда была слишком страшной. Он хотел. Он думал. Он знал, к чему это приведёт. Он просто надеялся, что Элокс выдержит. Что его принц — сильный, гордый, несломленный — переживёт всё, что он с ним сделает. Он ошибся. Теперь Элокс лежал в коме — между жизнью и смертью, между бетой и омегой, между ненавистью и зависимостью. И никто не знал, каким он проснётся. И проснётся ли вообще. Ростислав поднёс его руку к губам и поцеловал — осторожно, почти благоговейно. Запах крови всё ещё перебивал всё остальное, но где-то под ним, глубоко, едва уловимо, теплился сладкий аромат. Омежий аромат. Его аромат. — Ты проснёшься, — сказал Ростислав. — Я тебе не позволю уйти. Ты мой. Мой омега. Ты нужен мне живым. Ответа не было. Только тишина. Только дыхание — слабое, редкое, драгоценное. Только свет, восходящий с востока.