Перестроение

На четвёртое утро Ирма выбила дверь. Не в переносном смысле — в прямом. Она трижды стучала, трижды требовала открыть, трижды получала в ответ молчание — и тогда отступила на шаг, прицелилась и выбила замок ударом сапога. Старое дерево треснуло, щепки брызнули в стороны, и дверь распахнулась, впуская в покои утренний свет, запах пыли из коридора и саму Ирму — злую, решительную, с красными от недосыпа глазами. — Ты, — сказала она, останавливаясь на пороге и упирая руки в бока, — выглядишь как труп. Ты ел? Ты спал? Ты мылся? Когда ты в последний раз выходил из этой комнаты? Ростислав поднял голову. Свет резанул по глазам, и он зажмурился — отвык. За трое суток он забыл, каким ярким бывает солнце, каким громким бывает голос, каким требовательным бывает мир за пределами этой комнаты. Он посмотрел на Ирму — мутным, непонимающим взглядом, — и ничего не ответил. — Ясно, — сказала она. — Всё ясно. Ты не спал трое суток. Ты не ел, судя по тому, что хлеб, который я приносила позавчера, лежит нетронутый. Ты сидел здесь и... Она перевела взгляд на кровать — на белое, как мрамор, лицо Элокса, на забинтованные запястья, на слабо вздымающуюся грудь, — и осеклась. Что-то в её лице изменилось. Злость уступила место чему-то другому — не жалости, нет, Ирма не была сентиментальна. Скорее, пониманию. — Он жив? — спросила она тише. — Жив, — ответил Ростислав. Голос его был хриплым, чужим, как будто он сам не говорил несколько дней — хотя на самом деле он шептал, шептал, шептал всю ночь напролёт. — В коме. Лекарь сказал — ждать. — Ждать, — повторила Ирма. — А ты, значит, будешь сидеть здесь и ждать, пока сам не свалишься? Отличный план. Просто превосходный. А кто будет управлять страной, пока ты ждёшь? Кто будет подписывать указы? Кто будет решать, что делать с трибуналом, с продовольствием, с восточными лагерями, с демобилизацией, с армией, с южными провинциями, которые до сих пор не признали новую власть, с западными гарнизонами, с... — Ирма, — перебил Ростислав. — Я устал. — Я знаю. Поэтому ты сейчас встанешь. Выйдешь из этой комнаты. Дойдёшь до своих покоев. Выспишься. Съешь что-нибудь горячее. Примешь ванну — от тебя разит, как от казармы после марша. И только потом, когда ты будешь способен соображать, мы поговорим о том, что происходит в мире. Ростислав хотел возразить. Хотел сказать, что не может оставить Элокса — что связь, та самая доминантная связь, всё ещё дрожит где-то внутри натянутой струной и что если он уйдёт, то может не почувствовать, если принцу станет хуже. Но Ирма посмотрела на него — пристально, жёстко, как смотрела когда-то на шахтёров, отказывавшихся выходить из забоя после аварии, — и он понял, что спорить бесполезно. — Я приставлю к нему сиделку, — сказала Ирма. — Лучшего лекаря из госпиталя. Если что-то изменится — тебя позовут сразу. А пока — ты нужен живым. Не только ему. Всем. Ростислав медленно, как старик, поднялся с кресла. Ноги затекли, спина ныла. Он бросил последний взгляд на Элокса — неподвижного, далёкого, — и пошёл к выходу. На пороге он остановился. — Если он очнётся... — Я пошлю за тобой, — сказала Ирма. — Иди. Он вышел. Коридоры дворца были другими — он заметил это не сразу, только когда миновал восточную галерею. Раньше здесь пахло пылью, старым деревом и запустением. Теперь пахло краской, известкой, свежим хлебом из солдатской столовой. На стенах больше не висели имперские гербы — их сняли, и на их месте остались светлые прямоугольники, как шрамы на коже. Вместо гербов повесили красные флаги революции и карты — не только столицы, но и всей страны: восточные рудники, южные порты, западные горные перевалы, северные леса. Огромная империя, которую он теперь держал в своих руках — и которая всё ещё не до конца приняла его власть. Он вышел на улицу. Воздух был холодным — осень окончательно вступила в права, и ветер тащил по мостовой жухлые листья вперемешку с пеплом. Но пепла стало меньше. Гарь больше не стояла над городом плотной завесой — она уступила место другим запахам. Стройка. Уголь из кузниц. Свежий хлеб из пекарен, которые заработали на прошлой неделе. Город оживал — медленно, трудно, но оживал. На центральных улицах разбирали баррикады, засыпали воронки от снарядов, белили фасады. На перекрёстках стояли патрули революционной гвардии — но теперь они не стреляли, а просто следили за порядком. В очередях за продовольствием люди больше не дрались — они стояли спокойно, с корзинами и бидонами, и о чём-то тихо переговаривались. Но столица была не всей страной. Ростислав знал это лучше, чем кто-либо. Он получал донесения каждый день — даже когда не читал их, когда Ирма просто складывала их на стол, а он не прикасался. Империя была огромной: от восточных рудников, где теперь разбирали лагеря, до южных портов, где ещё хозяйничали бывшие наместники, отказавшиеся признавать революцию. От западных гор, где прятались остатки разбитой армии, до северных лесов, куда бежали те, кто боялся трибунала. Страна трещала по швам. И все эти швы нужно было сшивать — ему, Ростиславу, главнокомандующему революционной армии и временному главе государства. — Главнокомандующий! Он обернулся. Молодой парень в революционной шинели, с винтовкой на плече, отдал честь — неловко, но старательно. — Донесение из южного порта, — сказал он, протягивая свёрнутый лист. — Наместник согласился на переговоры. Пришлёт делегацию через три дня. Ростислав взял донесение, развернул. Пробежал глазами. Южный порт был ключевым — через него шло зерно, соль, ткани. Если юг признает новую власть без крови — это будет победа. Большая победа. Он кивнул. — Передай Клаусу: пусть готовит условия. Амнистия для тех, кто сложит оружие. Сохранение должностей для чиновников среднего звена. Наместника — сменить, но без трибунала. Пусть чувствуют, что мы не мясники. — Есть! — Парень убежал. Ростислав пошёл дальше, думая о том, как странно всё сложилось. Полтора месяца назад он стоял в зале Совета и диктовал условия капитуляции — жёсткие, бескомпромиссные. Теперь он учился договариваться. Учился уступать в малом, чтобы выигрывать в большом. Учился быть не только революционером, но и правителем. Он миновал бывшую Императорскую площадь — теперь она называлась Восточной. В центре площади стоял снесённый памятник императору — вернее, то, что от него осталось: гранитный постамент, на котором теперь красовался красный флаг. Вокруг постамента играли дети — чумазые, босые, но живые. Они кидали друг в друга комья грязи и хохотали, не обращая внимания ни на патрули, ни на флаг, ни на историю, которая вершилась вокруг них. Ростислав смотрел на них и чувствовал странное, почти забытое чувство. Надежду. Не ту одержимую, тёмную надежду, которая вела его к Элоксу. Другую. Простую. Человеческую. Он дошёл до своих покоев. Бывшие покои советника — теперь здесь был его кабинет, его спальня, его штаб. Он открыл дверь и замер. На столе, аккуратной стопкой, лежали документы, которые Ирма приносила за последние дни. Донесения со всех концов страны: восточные лагеря разобраны почти полностью, бывшие заключённые возвращаются в города, нужно жильё, нужно продовольствие, нужна работа. Северные провинции признали новую власть без условий — им было всё равно, кто сидит в столице, лишь бы не мешали жить. Западные гарнизоны всё ещё колебались, но Клаус докладывал, что сопротивление слабеет — без снабжения и без приказов из центра армия разваливалась сама. Юг — переговоры через три дня. Продовольствия пока хватало, но запасы таяли быстро, и нужно было налаживать поставки из южных портов до зимы. Он сел за стол и начал работать. Часы летели незаметно. Он читал донесения, писал ответы, подписывал указы. Восстановление дорог между столицей и восточными рудниками. Отправка зерна в северные провинции, где урожай в этом году не удался. Создание комиссии по распределению жилья — слишком много людей осталось без крова после боёв. Письмо южному наместнику — с предложением амнистии и гарантий. Приказ о демобилизации ещё двух полков — солдаты нужны не на фронте, а на стройках и в полях. Он работал до глубокой ночи, пока глаза не начали слипаться. Потом встал, надел шинель и пошёл в восточное крыло. Элокс лежал так же, как вчера — неподвижно, бело, спокойно. Сиделка, пожилая женщина с усталым лицом, поднялась при его появлении. — Никаких изменений, главнокомандующий, — сказала она. — Дышит ровно. Пульс слабый, но стабильный. Я меняла повязки — раны заживают. — Хорошо, — сказал Ростислав. — Вы свободны. Я побуду с ним. Она вышла. Он сел на стул у кровати — тот самый, где провёл трое суток. Взял Элокса за руку. Рука была тёплой — не такой ледяной, как раньше. Жизнь медленно, но возвращалась в это хрупкое тело. — Я работал сегодня, — сказал Ростислав. — Представляешь? Я вспомнил, что я не только твой тюремщик. Я ещё и главнокомандующий. У меня есть страна. Огромная страна — от восточных рудников до южных портов, от западных гор до северных лесов. Люди, которые верят в меня. Будущее, которое я обещал им построить. Я почти забыл об этом. Почти потерял себя в тебе. Он помолчал. — Юг согласился на переговоры. Это важно. Если южные порты признают нас — у страны будет зерно на зиму. Дети на Восточной площади не будут голодать. Понимаешь? Я никогда не думал, что буду заниматься такими вещами. Зерно. Дороги. Жильё. Я думал, революция — это битва. А она оказалась... вот этим. Работой. Каждый день. Без выходных. Без отдыха. Он усмехнулся. — Ты бы, наверное, смеялся надо мной. Ты всегда был умнее меня в таких вещах. Государственные дела. Дипломатия. Компромиссы. Ты учился этому с детства. А я — шахтёрский сын. Я учился этому по книгам, которые ты читал, и по ошибкам, которые совершал каждый день. Знаешь, иногда я думаю: если бы ты был рядом — не как пленник, а как... советник? — всё могло бы быть иначе. Ты знаешь эту страну лучше, чем кто-либо. Ты знаешь её слабые места. Ты мог бы помочь мне не разрушать, а строить. Он замолчал. Провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Элокса — осторожно, почти невесомо. — Но это неважно. Я не буду тебя ни о чём просить. Я просто хочу, чтобы ты проснулся. Даже если ты меня никогда не простишь. Даже если ты уйдёшь в первый же день. Просто проснись. Пожалуйста. Ответа не было. Только тишина. Только дыхание — слабое, редкое, драгоценное. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где билось его слабое, но упрямое сердце, что-то дрогнуло. Едва заметно. Почти неощутимо. Как первый вздох после долгой зимы. Ростислав не заметил этого. Он сидел, сжимая руку Элокса, и смотрел в темноту за окном. Где-то там, за горизонтом, лежала его страна — разорванная, истекающая кровью, но живая. И где-то там, на востоке, восходил свет. Медленно. Неумолимо. Как всегда.