Перестроение

Элокс открыл глаза в полдень. Свет ударил в зрачки — резкий, белый, невыносимый, — и он зажмурился снова. Тело было чужим: тяжёлым, непослушным, как будто его залили свинцом вместо крови. Он попытался пошевелить пальцами — получилось не сразу, но получилось. Пальцы слушались. Руки — пока нет. Где-то глубоко внутри, в запястьях, пульсировала тупая, ноющая боль. Он попробовал вспомнить, что было до этого. Осколок. Кровь. Холодный мраморный пол. И темнота — глубокая, мягкая, уютная темнота, в которой не было ни Ростислава, ни империи, ни его самого. Он помнил эту темноту. Она была почти приятной. Почти родной. Он не хотел из неё возвращаться. — Ваше Высочество? — раздался голос откуда-то сбоку. — Вы меня слышите? Вы очнулись? Он снова открыл глаза — медленно, осторожно, привыкая к свету. Над ним склонилось женское лицо — пожилое, усталое, с добрыми морщинами в уголках глаз. Незнакомое. Пахло от неё мылом и какими-то травами. Сиделка, догадался он. Лекарь. Значит, он выжил. Значит, его спасли. Он не знал, радоваться этому или нет. — Я... — голос был хриплым, чужим, едва слышным. — Сколько? — Сколько вы были без сознания? — переспросила сиделка. — Четыре дня, Ваше Высочество. Четыре дня и четыре ночи. Мы боялись, что вы уже не очнётесь. Четыре дня. Он пробыл в темноте четыре дня. А казалось — целую вечность. Или, наоборот, один миг. Он попытался повернуть голову — получилось с трудом, шея затекла, — и оглядеть комнату. Те же стены. Тот же потолок с выцветшими имперскими орлами. То же окно, за которым серое осеннее небо. Он всё ещё здесь. Всё ещё в плену. Всё ещё жив. — Я позову главнокомандующего, — сказала сиделка, поднимаясь. — Он приказал немедленно доложить, как только вы... — Нет, — прошептал Элокс. — Не надо. Пожалуйста. Но она уже не слышала. Она уже шла к двери — быстро, почти бегом. Дверь открылась, впустив полоску света из коридора, и закрылась снова. Он остался один — в тишине, в полумраке, с бешено колотящимся сердцем. Он знал, что сейчас произойдёт. Знал — и ничего не мог изменить. Время растянулось, как резина. Секунды превратились в минуты, минуты — в маленькую вечность. Он лежал и смотрел на дверь, ожидая, когда она откроется. Ожидая, когда войдёт он. Его мучитель. Его спаситель. Его самый страшный кошмар. Дверь распахнулась. Не от удара — от резкого, порывистого движения. Ростислав замер на пороге, держась за ручку, и его фигура на фоне освещённого коридора казалась огромной, тёмной, почти нечеловеческой. Он тяжело дышал — видимо, бежал через весь дворец. Мундир был расстёгнут, волосы растрёпаны. Но лицо — лицо было не безумным. Оно было ошарашенным. Он смотрел на Элокса широко раскрытыми глазами, и в этих глазах смешалось всё: неверие, надежда, страх, радость — такая хрупкая, что он боялся её спугнуть. — Ты... — выдохнул он. — Ты проснулся. Элокс хотел ответить — и не смог. Горло перехватило. Он смотрел на Ростислава и чувствовал, как кровь стынет в жилах — не от ненависти, не от злости, а от чего-то более древнего, более глубокого. От памяти тела. Его запястья запульсировали болью. В висках застучало. Он помнил. Всё помнил. Эти руки. Этот голос. Этот запах — хвоя и металл, — который теперь, казалось, пропитал всё вокруг. Он издал звук — не крик, нет. Короткий, сдавленный вскрик, похожий на писк испуганного зверька. И замер. Просто замер, вжавшись в подушки, и смотрел на Ростислава. Его глаза — серые, прозрачные, всегда такие спокойные — теперь были расширены до предела. Зрачки занимали почти всю радужку, и в них стоял тот особенный, неподдельный ужас, какой бывает у человека, который посреди ночи увидел в дверях привидение. Ужас чистый, животный, не поддающийся разуму. Так смотрит кролик на фары приближающейся машины — не убегая, не прячась, а просто замерев в смертельном, парализующем оцепенении. Ростислав смотрел на него — и не двигался. Его рука всё ещё держала дверную ручку. Он видел эти глаза. Видел этот ужас. И что-то в его лице дрогнуло. — Элокс, — сказал он тихо. — Я... Он не закончил. Потому что из глаз принца потекли слёзы. Не много — всего несколько дорожек. Три. Четыре. Они скатились по бледным щекам, оставляя влажные следы, и упали на подушку. Элокс не всхлипывал. Не жмурился. Просто смотрел на Ростислава — и плакал. Беззвучно. Неподвижно. Как плачут те, кто уже выплакал всё, что можно, и теперь отдаёт последнее. Ростислав отпустил ручку. Сделал шаг вперёд — и тут же остановился, потому что Элокс вздрогнул. Не отшатнулся — сил не было, — но вздрогнул всем телом, как от удара. — Я не подойду, — сказал Ростислав. — Я не трону тебя. Слышишь? Я просто... я думал, ты не проснёшься. Я думал, ты уйдёшь. Навсегда. Он замолчал. Сглотнул. Потёр лицо ладонью — устало, почти по-стариковски. — Я просидел здесь трое суток, — продолжил он. — Держал тебя за руку. Говорил с тобой. Ты не слышал — или слышал, не знаю. Но я говорил. Я обещал тебе — там, в темноте, — что если ты проснёшься, я тебя отпущу. Ты, наверное, не помнишь. Но я обещал. Элокс молчал. Слёзы всё ещё текли, но взгляд чуть изменился — в нём, поверх ужаса, проступило что-то ещё. Недоверие. Слабое, хрупкое, но — недоверие. А это уже было больше, чем страх. Страх — это конец. Недоверие — это начало. Начало вопроса. Начало возможности. — Я не буду тебя держать, — сказал Ростислав. — Я прикажу снять охрану. Ты сможешь выходить. Сможешь гулять. Сможешь уехать — на юг, на север, куда захочешь. Я выправлю документы. Деньги. Всё, что нужно. Ты больше не пленник. Ты — свободен. Он сделал шаг назад — к двери. — Если ты решишь остаться — я не буду тебя трогать. Если ты решишь уйти — я не буду тебя останавливать. Выбор за тобой. Первый раз за всё время — настоящий выбор. Он постоял ещё секунду, глядя на Элокса. На его бледное лицо. На мокрые дорожки слёз. На расширенные зрачки, в которых всё ещё стоял ужас, но теперь — разбавленный чем-то новым. Чем-то, похожим на вопрос. И вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок — не запертый, а просто закрытый. Тихий, почти вежливый звук. Элокс остался один. Он сидел на кровати, прижимая к груди забинтованные руки, и смотрел на дверь. Слёзы высыхали на щеках, оставляя лёгкий след соли. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так бешено. Он пытался осмыслить то, что только что услышал. «Ты свободен». «Выбор за тобой». «Я тебя отпущу». Слова, которых он ждал сорок дней. Слова, в которые он не мог поверить. За окнами светило полуденное солнце. Где-то там, за стенами дворца, шумел город — живой, восстанавливающийся, чужой. Где-то там была свобода — та самая, которую ему только что пообещали. Но он не мог в неё поверить. Пока не мог. Он закрыл глаза. Вдохнул — глубоко, медленно. Выдохнул. И впервые за сорок один день подумал, что, возможно — только возможно, — завтра наступит.