Перестроение

На двенадцатый день после пробуждения Элокс сказал Марте: — Позовите главнокомандующего. Он произнёс это утром, когда сиделка закончила менять повязки на его запястьях. Раны заживали хорошо — шрамы останутся, но двигаться рукам больше ничего не мешало. Он сгибал и разгибал пальцы, глядя на багровые полосы, пересекавшие вены, и думал о том, что эти шрамы теперь навсегда. Как и всё остальное. Марта замерла с бинтом в руках. Она не задавала вопросов — за двенадцать дней она научилась не задавать вопросов. Просто кивнула и вышла. Элокс остался один. Он встал с кровати, подошёл к окну и посмотрел на город. Серое небо, серые крыши, дым из труб. Осень вступала в свои права — скоро должен был пойти первый снег. Он думал о юге. Там, говорила матушка, осенью всё ещё тепло. Там море пахнет солью, а не гарью. Там можно ходить босиком по песку и не думать ни о чём. Он не был там с детства — с тех пор, как империя начала войну, с тех пор, как отец перестал отпускать семью из столицы, с тех пор, как всё покатилось в бездну. Он не говорил об этом никому. Но теперь, когда нужно было выбрать направление, юг всплыл в памяти сам собой — светлый, тёплый, далёкий. Как воспоминание о жизни, которой у него больше не было. Дверь открылась. Ростислав вошёл — не так, как раньше. Не порывисто, не резко. Он остановился на пороге, и в его позе было что-то новое — осторожность, которой Элокс не видел прежде. Он не бросился к нему. Не схватил за руку. Просто стоял и смотрел — так, как смотрят на что-то хрупкое, что боишься разбить. — Ты хотел меня видеть, — сказал он. — Да, — ответил Элокс, не оборачиваясь от окна. — Я хотел сказать вам, что ухожу. Пауза. Тишина. Только ветер за окном. — Куда? — спросил Ростислав. Его голос был ровным, почти спокойным. Почти. — На юг. — Элокс повернулся. Он смотрел на Ростислава прямо, без дрожи, без слёз. Его глаза больше не были расширены от ужаса — они были просто серыми, просто прозрачными, просто усталыми. — Я не знаю точно, куда именно. Просто — на юг. Мне нужно уехать из этого города. Из этого дворца. От... всего. — От меня, — сказал Ростислав. Элокс не ответил. Это и было ответом. Ростислав кивнул — медленно, как будто соглашаясь с чем-то, что давно знал. Он прошёл в комнату и сел на стул — не на кровать, не рядом с Элоксом, а на стул у стола, сохраняя дистанцию. Его лицо было спокойным, но пальцы, лежавшие на коленях, едва заметно дрожали. — Я подготовлю документы, — сказал он. — Пропуск на выезд из столицы. Подорожную для южных застав. Деньги — столько, сколько нужно. Лошадей или машину — что выберешь. Я обещал тебе свободу, и ты её получишь. — Спасибо, — сказал Элокс. Слово прозвучало странно — он не благодарил Ростислава ни разу за всё время. Но сейчас оно вырвалось само, почти против воли. Ростислав поднял на него глаза. В них больше не было той одержимости, что горела раньше, — той, что пугала и притягивала одновременно. Теперь в них было что-то другое. Что-то, похожее на покой. Или на смирение. Или на любовь, которая наконец перестала быть болезнью. — У меня есть одно условие, — сказал он. Элокс напрягся. Его плечи чуть поднялись, пальцы сжались в кулаки — старая, инстинктивная реакция на любое требование Ростислава. Слишком много раз слово «условие» означало боль. Слишком много раз за ним следовало что-то, чего он не хотел. — Какое? — спросил он, и его голос прозвучал настороженно. Ростислав встал. Подошёл к окну — не к Элоксу, а к окну, — и посмотрел на город. Его спина была прямой, но в ней больше не было той жёсткости, которую Элокс помнил. Он выглядел уставшим. Он выглядел старше своих лет. Он выглядел как человек, который отпустил что-то огромное и теперь не знает, что делать с пустыми руками. — Пообещай мне, что ты будешь жить, — сказал он. — Не выживать. Не существовать. Жить. Пообещай, что ты не... — он запнулся. — Что ты не повторишь то, что сделал. Что бы ни случилось. Где бы ты ни был. Пообещай. Элокс молчал. Он смотрел на спину Ростислава и чувствовал, как внутри что-то дрожит — не от страха, а от странного, неожиданного понимания. Этот человек, который ломал его, который насиловал его, который превратил его жизнь в кошмар, — этот человек сейчас просил его не о прощении. Он просил его о жизни. О самой простой, самой базовой вещи. О том, чего Элокс сам себе обещать не мог. — Почему вам это важно? — спросил он. — Я уйду. Вы больше никогда меня не увидите. Почему вам не всё равно, жив я или нет? Ростислав обернулся. Их взгляды встретились — серые глаза напротив тёмных, и в тёмных стояло что-то, чего Элокс никогда раньше не видел. Не одержимость. Не страсть. Не голод. Просто — боль. Чистая, незамутнённая, обнажённая боль. — Потому что я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, что это слово для тебя ничего не значит. Знаю, что ты не веришь. Знаю, что моя любовь — это самое страшное, что с тобой случилось. Но я люблю тебя — так, как умею. И если ты умрёшь, я этого не переживу. Не потому, что я не смогу без тебя. А потому, что я буду знать: это я тебя убил. Не осколком. Не венами. А всем, что я делал до этого. Я не хочу этого знать. Я хочу знать, что ты где-то есть. Что ты дышишь. Что ты жив. Этого достаточно. В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как осыпается штукатурка где-то в углу и как тикают старые часы на каминной полке. Элокс смотрел на Ростислава. И впервые за всё время — за все сорок с лишним дней — он не чувствовал ни страха, ни ненависти. Он чувствовал что-то другое. Что-то, чему он пока не мог подобрать названия. Может быть — понимание. Может быть — прощение. А может быть — просто усталость от того, что ненавидеть слишком тяжело. — Я не могу обещать, что буду счастлив, — сказал он. — Я не могу обещать, что не буду думать о... о том, что случилось. О том, что я пытался сделать. Эти мысли никуда не уходят. Они всегда со мной. — Я знаю, — сказал Ростислав. — Но я могу пообещать, что попробую. Попробую жить. Не знаю, получится ли. Не знаю, надолго ли меня хватит. Но я попробую. Ростислав закрыл глаза. Его плечи опустились — едва заметно, но опустились, — и он выдохнул. Этот выдох был похож на стон. Или на молитву. Или на благодарность. — Этого достаточно, — сказал он. — Этого более чем достаточно. Он подошёл к двери. На пороге остановился. — Документы будут готовы завтра утром. Деньги, лошади, подорожная — всё, что нужно. Если ты захочешь уехать немедленно — тебя никто не задержит. Если захочешь остаться ещё на день, на два, на неделю — это твой выбор. Я не буду тебя торопить. — Спасибо, — сказал Элокс снова. И снова это слово прозвучало странно — как будто он пробовал его на вкус и не мог решить, нравится ли оно ему. Ростислав кивнул. Открыл дверь. И прежде чем выйти, сказал, не оборачиваясь: — Свет восходит с востока, Элокс. Что бы это ни значило для тебя теперь. Пусть это значит только то, что завтра наступит. Дверь закрылась. Элокс остался один. Он стоял у окна и смотрел на серое небо. Где-то там, на юге, было море. Где-то там было тепло. Где-то там — возможно — была жизнь, которую он ещё не прожил. Он не знал, ждёт ли его там что-то хорошее. Не знал, сможет ли он когда-нибудь забыть. Но он знал, что только что дал обещание. И он собирался его сдержать. Он отошёл от окна. Подошёл к столу и взял книгу — старый томик поэзии, который Ростислав принёс ему много дней назад. Открыл на случайной странице. Прочитал первую попавшуюся строчку: «Идущий да осилит путь». Он закрыл книгу. Положил её в сумку — туда, где уже лежали смена белья, карта южных провинций и флакон с лекарством от Марты. Он был почти готов. Завтра он уедет. Завтра он начнёт новую жизнь. Но сегодня он всё ещё был здесь. И сегодня он впервые за долгое время подумал, что, возможно — только возможно, — он сможет сдержать обещание.