Перестроение

На следующее утро Элокс стоял во дворе дворца и ждал. Лошадь — спокойная серая кобыла с умными тёмными глазами — уже была осёдлана. Сумка с вещами приторочена к седлу. Документы, деньги, подорожная — всё лежало во внутреннем кармане плаща, который Марта раздобыла где-то на складе: добротный, шерстяной, с капюшоном. Не новый, но тёплый. Для осенней дороги — в самый раз. Утро было холодным и ясным. Первый иней серебрился на булыжниках мостовой, и воздух был таким прозрачным, что каждый звук разносился далеко-далеко: стук копыт где-то у казарм, окрик патрульного, скрип колодезного ворота. Элокс стоял, держа лошадь под уздцы, и смотрел на окна восточного крыла. Потом — на окна кабинета, где обычно работал Ростислав. Окна были тёмными. Пустыми. Никто не стоял за стеклом. Никто не смотрел на него. Он ждал. Он не признавался себе в этом, но он ждал. Он представлял, как Ростислав выйдет из дворца: может быть, скажет что-то на прощание, может быть, просто кивнёт, может быть, посмотрит на него тем самым взглядом — тяжёлым, тёмным, полным всего, что между ними было и чего уже не исправить. Он не хотел этого. Но он ждал. Потому что где-то глубоко внутри, в том месте, которое он сам не понимал, прощание казалось важным. Как точка в конце предложения. Как последняя строка в книге. Как завершение чего-то огромного, что нельзя просто так оборвать. Никто не вышел. Элокс постоял ещё минуту. Потом поправил капюшон, вставил ногу в стремя и сел в седло. Лошадь всхрапнула, переступила с ноги на ногу. Из ворот вышел часовой — тот самый, что когда-то дежурил у его дверей, — и отдал честь. — Счастливой дороги, — сказал он. Элокс кивнул. Тронул поводья. Лошадь пошла — сначала шагом, потом быстрее, цокая подковами по булыжнику. Он миновал ворота, выехал на Восточную площадь, проехал мимо памятника, которого больше не было, мимо детей, игравших у постамента, мимо очереди за хлебом. Он не оборачивался. Он смотрел вперёд — на дорогу, уходящую к южным заставам, на серое небо, на голые деревья, на горизонт, за которым, возможно, лежало что-то новое. Или ничего. Этого он пока не знал. --- Ростислав стоял у окна. Он видел всё: как Элокс вышел во двор, как поправил сумку на лошади, как постоял, глядя на окна. Он видел, как принц ждал — минуту, две, три. Он видел, как его плечи чуть опустились — не разочарованно, а смиренно, — когда никто не вышел. Он видел, как Элокс сел в седло, как тронул поводья, как поехал прочь, не оборачиваясь. И он стоял, вцепившись пальцами в подоконник, и не мог отойти. Не мог пошевелиться. Не мог выдохнуть. «Выйди, — кричало что-то внутри. — Выйди, попрощайся, скажи хоть слово, посмотри на него в последний раз. Может быть, он ждёт этого. Может быть, он хочет этого. Может быть, это что-то изменит». Но он не вышел. Потому что обещал. Потому что сказал: «Я не буду тебя держать». Потому что прощание — это тоже способ держать, и он знал это. Если он выйдет, если он посмотрит на Элокса, если он скажет хоть слово — это будет ещё одна нить, ещё одна цепь, ещё одна причина для принца чувствовать себя связанным. А он обещал свободу. Настоящую. Без условий. Без прощальных взглядов и многозначительных фраз. Он стоял у окна и смотрел, как серая фигурка на серой лошади становится всё меньше и меньше, как она минует Восточную площадь, как исчезает за поворотом улицы, как растворяется в утренней дымке. И только когда дорога опустела окончательно, он позволил себе выдохнуть. И закрыть глаза. И прижаться лбом к холодному стеклу. «Живи, — подумал он. — Пожалуйста. Живи». За спиной скрипнула дверь. Вошла Ирма с папкой бумаг. — Южная делегация просит аудиенции, — сказала она. — Хотят обсудить детали поставок. И ещё донесение из западного гарнизона: последний оплот лоялистов сдался сегодня ночью. — Хорошо, — сказал Ростислав, не оборачиваясь. — Дай мне минуту. Ирма помолчала. Она посмотрела на его спину, на его пальцы, всё ещё сжимающие подоконник, на пустую дорогу за окном — и всё поняла. — Он уехал? — спросила она тихо. — Да. — Ты не вышел попрощаться. — Нет. — Правильно, — сказала Ирма. — Так было нужно. Ростислав ничего не ответил. Он всё ещё смотрел в окно, хотя смотреть там было уже не на что. Только серое небо. Только пустая дорога. Только холодный осенний ветер, гоняющий по мостовой жухлые листья. — Дай мне минуту, — повторил он. — И я буду готов работать. Ирма кивнула и вышла. Ростислав остался один. Он постоял ещё немного, глядя на пустую дорогу, а потом оторвал пальцы от подоконника, развернулся и пошёл к столу. Бумаги ждали. Страна ждала. Жизнь продолжалась — даже если часть его души только что уехала на юг верхом на серой кобыле. --- Дорога на юг занимала три дня. Элокс ехал медленно — он не торопился. Спешить было некуда. Впереди лежала целая жизнь, и он не знал, что с ней делать. Пока он просто ехал: через городские заставы, где патрульные проверяли его документы и отдавали честь, узнавая фамилию; через пригороды, где восстанавливали разрушенные дома; через поля, убранные под зиму, где ветер гулял над пустой землёй; через леса, голые и тихие, с первым снегом в оврагах. Он ночевал на постоялых дворах — маленьких, бедных, где пахло щами и дымом, где хозяева не задавали вопросов, а просто ставили перед ним тарелку и показывали комнату. Он ел. Спал. Утром седлал лошадь и ехал дальше. Он думал о Ростиславе. Не всё время — но часто. Чаще, чем ему хотелось бы. Эти мысли приходили без спроса, как непрошеные гости: вот он стоит у окна в то утро, когда они говорили о свободе; вот он сидит у постели, сжимая его руку; вот он входит в комнату — ошарашенный, растрёпанный, с хрупкой радостью в глазах. Элокс вспоминал его голос: «Я тебя отпущу». Вспоминал его запах — хвоя и металл, — который, казалось, всё ещё держался на подкладке плаща. Вспоминал его лицо в тот последний вечер: уставшее, спокойное, почти человеческое. «Пообещай мне, что ты будешь жить». Он обещал. Он держал слово. Он жил. К вечеру третьего дня он добрался до деревни у южного тракта. Деревня была маленькой: несколько домов, церковь, постоялый двор с покосившейся вывеской. Он спешился, привязал лошадь и вошёл внутрь. Внутри было тепло и сумрачно: горела печь, пахло сушёными травами и свежим хлебом. За стойкой стояла пожилая женщина в платке — она подняла голову, кивнула и спросила: — Комнату? — Да, — сказал Элокс. — И ужин. — Садитесь. Сейчас принесу. Он сел за стол у окна. Достал из сумки карту, разложил на столешнице. До южного побережья оставалось ещё два дня пути. Дальше — порт, море, тепло. Дальше — неизвестность. Он смотрел на карту и пытался представить, какой будет его жизнь там. Маленький дом у моря? Работа в порту? Книги по вечерам и долгие прогулки вдоль берега? Он не знал. Он никогда не жил обычной жизнью. Он всегда был наследным принцем, потом — пленником, потом — полуомертвевшим телом, которое заново училось ходить. Теперь он должен был стать кем-то ещё. Кем — он пока не решил. Женщина принесла тарелку супа, хлеб и кружку горячего чая. Он поблагодарил. Начал есть. За окном темнело, и первые звёзды загорались над деревенскими крышами. Где-то далеко, на севере, осталась столица. Где-то далеко, в восточном крыле дворца, осталась комната, где он провёл сорок с лишним дней. Где-то далеко остался человек, который отпустил его. «Почему ты не вышел попрощаться? — подумал Элокс, и эта мысль пришла неожиданно, как укол. — Я ждал. Я не хотел ждать. Но я ждал. А ты не вышел». Он не знал, было ли это обидно. Или правильно. Или неизбежно. Он просто знал, что сидит сейчас в деревенском трактире, ест суп, смотрит на звёзды — и чувствует себя странно. Не счастливым. Не несчастным. Просто — живым. «Я попробую, — сказал он себе. — Я обещал. Я попробую». Он допил чай, поднялся в свою комнату и лёг спать. Завтра — снова в дорогу. Завтра — ближе к югу. Завтра — дальше от всего, что было. Но сегодня, засыпая, он вдруг поймал себя на том, что вспоминает не боль. Не страх. Не осколок в руке. А голос Ростислава — тихий, усталый, почти родной: «Я хочу знать, что ты где-то есть. Что ты дышишь. Что ты жив». И впервые за всё время эта мысль не причинила ему боли.