Перестроение

Месяц — это тридцать дней. Тридцать закатов и тридцать рассветов. Тридцать раз открыть глаза утром и закрыть вечером. Тридцать раз прожить день от начала до конца, не зная, что принесёт следующий. Для войны это много. Для мира — мало. Для трансформации — ровно столько, сколько нужно телу, чтобы перестроить себя до последней клетки. Первую неделю они привыкали. Это было странно — просыпаться в одной постели. Ростислав никогда не оставался до утра раньше. Он приходил вечером, делал то, за чем пришёл, и уходил. Теперь он оставался. Засыпал, обнимая Элокса одной рукой — не сжимая, не принуждая, просто обозначая присутствие. Просыпался на рассвете, смотрел на его лицо — бледное, спокойное, с синими тенями под ресницами, — и не мог поверить, что это происходит на самом деле. Что он здесь. Что он рядом. Что он сам выбрал это — пусть не из любви, пусть из необходимости, но выбрал. Элокс просыпался позже. Он всё ещё был слаб после недель лихорадки и недоедания, и сон был ему нужен больше, чем что-либо ещё. Ростислав не будил его. Он тихо вставал, одевался, уходил в кабинет — и возвращался к полудню. Иногда приносил завтрак: хлеб, сыр, горячий чай. Иногда — книгу из библиотеки. Иногда — просто себя. Поначалу Элокс напрягался, когда Ростислав входил. Это было незаметно глазу, но Ростислав чувствовал — по тому, как менялось дыхание, как чуть поднимались плечи, как пальцы сжимали край одеяла. Старая память тела. Старый страх. Но проходило несколько минут, и напряжение спадало. Ростислав садился в кресло у окна, брал книгу или бумаги — и просто был рядом. Не трогал. Не требовал. Ждал. И Элокс, видя это, постепенно расслаблялся. Разговоры в первую неделю были короткими и осторожными. О погоде. О книгах. О том, что в городе начали разбирать последние баррикады, и на Восточной площади теперь работал рынок. О том, что с юга пришло зерно, и цены на хлеб упали. О том, что Ирма снова спорила с Клаусом о распределении пайков, и Клаус в сердцах запустил в неё чернильницей, а она поймала чернильницу и запустила обратно. Элокс слушал эти истории с лёгкой, едва заметной улыбкой — не смеялся, но уголки губ дрожали. И Ростислав, видя это, рассказывал ещё и ещё, как будто эти крошечные улыбки были сокровищем, которое он собирал по крупицам. Близость была через день. Иногда — каждый день. Ростислав всегда спрашивал. Всегда ждал ответа. И Элокс, к его удивлению, почти никогда не отказывал. Не потому, что хотел, — а потому, что чувствовал: телу это нужно. После каждой ночи он становился чуть спокойнее. Чуть устойчивее. Его запах менялся — медленно, но неуклонно, — и с каждым днём в нём становилось больше сладости и меньше той резкой, болезненной ноты, которая появилась после возвращения с юга. Тело перестраивалось. Тело принимало свою новую природу. Вторую неделю они начали разговаривать по-настоящему. Это случилось как-то само собой — вечером, после близости, когда они лежали в темноте и смотрели в потолок. Элокс вдруг сказал: — Я скучал по морю. Ростислав повернул голову. — По югу? — Да. Там было тихо. Я собирал ракушки. Глупо, да? Наследный принц собирает ракушки на пляже, как ребёнок. — Не глупо. Что ты с ними сделал? — Привёз с собой. Они лежат в сумке, под кроватью. Я не знаю, зачем. Просто... они были единственным, что мне там принадлежало. Всё остальное было чужим. Даже моё тело. Ростислав ничего не ответил. Он нашарил его руку под одеялом и осторожно сжал. Элокс не отдёрнул. Через минуту он продолжил: — Там была таверна. «Якорь». Хозяин рассказывал о тебе. Говорил, что ты снизил пошлины на рыбу. Он не знал, кто я. Просто говорил о главнокомандующем, который из шахтёров. И я слушал и думал: этот человек, которого он хвалит, — тот самый, кто... Он осёкся. Ростислав сжал его руку крепче. — Тот самый, кто сломал тебе жизнь, — закончил он за него. — Да. — Я знаю. Я помню об этом каждый день. — Я тоже. Но я всё равно вернулся. — Почему? Элокс долго молчал. Потом повернулся на бок, лицом к Ростиславу, и сказал: — Потому что никто другой не знает. Никто другой не видел меня... таким. Сломанным. Стоящим на коленях. В крови. Никто, кроме тебя. С другими мне нужно притворяться. Носить маску. А с тобой я могу быть... не знаю. Настоящим? Это странно звучит, учитывая всё, что ты сделал. Но это так. Ростислав смотрел на него — на бледное лицо в полумраке, на серьёзные глаза, на губы, которые больше не были сжаты в тонкую линию, — и чувствовал, как внутри что-то разжимается. Что-то, что было сжато долгие месяцы. — Я рад, что ты здесь, — сказал он. — Не потому, что ты мой. А потому, что ты жив. И потому, что ты говоришь со мной. — Я тоже... — Элокс запнулся. — Я не знаю, рад ли я. Но я не жалею. Пока не жалею. Этого было достаточно. Третью неделю они начали выходить из комнаты вместе. Сначала — в сад. Элокс показал Ростиславу скамью, на которой сидел после пробуждения. Показал фонтан, который всё ещё не работал, но который, по его словам, был красивым, когда работал. Показал старый дуб у восточной стены — кривой, замшелый, но живой. — Я приходил сюда, когда думал о смерти, — сказал он. — Здесь было тихо. Я смотрел на это дерево и думал: оно стоит здесь сто лет. Оно пережило империи, войны, революции. И я — всего лишь ещё одна история. Может быть, я тоже смогу пережить. — Ты сможешь, — сказал Ростислав. — Ты уже пережил. Потом — в библиотеку. Элокс не был там с самого ареста. Когда они вошли, он замер на пороге — смотрел на стеллажи, уходящие вверх, на пыльные корешки, на знакомый запах пергамента и старого дерева, — и молчал. Ростислав стоял рядом и не торопил. — Я думал, это место будет мне ненавистно, — сказал наконец Элокс. — Здесь я провёл половину жизни. Здесь ты впервые посмотрел на меня... так. Но сейчас... здесь всё ещё пахнет книгами. И мне всё ещё нравится этот запах. Он прошёл между стеллажами, касаясь пальцами корешков. Ростислав шёл за ним — не приближаясь, но и не отставая. Он помнил, как впервые увидел Элокса здесь — у высокого окна, с солнечным светом в волосах. Тогда он подумал: «Ты дурак». Теперь он думал: «Ты жив. И ты здесь. И этого достаточно». Четвёртую неделю Элокс начал улыбаться. Это были не те улыбки, что раньше, — не горькие, не насмешливые, не вымученные. Другие. Робкие. Короткие. Как первые ростки после зимы. Они появлялись неожиданно: когда Ростислав рассказывал очередную историю об Ирме и Клаусе; когда они гуляли по саду и ветер внезапно бросал в лицо горсть сухих листьев; когда Марта приносила ужин и ворчала, что принц опять не доел кашу. Ростислав коллекционировал эти улыбки. Он запоминал каждую. Он думал о них, когда работал, когда подписывал бумаги, когда вёл переговоры. Они были его тайным сокровищем — доказательством того, что всё не зря. Что даже из такого ада можно выбраться. Что даже после такого можно жить. Однажды вечером, когда они лежали в постели, Элокс вдруг сказал: — Я чувствую, что скоро. Ещё немного — и всё завершится. Ростислав повернулся к нему. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. Чувствую. Тело стало другим. Спокойным. Как будто оно наконец поняло, чем должно быть. Как будто все части встали на свои места. — Это хороший знак. — Да. — Элокс помолчал. — Когда это случится... когда я стану омегой полностью... я хочу, чтобы ты дал мне время. — Время на что? — На то, чтобы привыкнуть. К себе новому. К нам. Я не знаю, что я буду чувствовать. Может быть, я захочу уйти. Может быть — остаться. Я пока не решил. Но я хочу, чтобы ты не давил на меня. Чтобы ты ждал. — Я буду ждать, — сказал Ростислав. — Я обещаю. Я уже научился. Элокс кивнул. Закрыл глаза. И через минуту уснул — спокойно, ровно, без снов. Ростислав лежал рядом и смотрел на него. Месяц подходил к концу. Трансформация близилась к завершению. Он не знал, что будет дальше. Не знал, останется ли Элокс с ним или уйдёт снова. Но он знал другое: этот месяц изменил их обоих. И что бы ни случилось потом — эти тридцать дней навсегда останутся с ним. Как доказательство того, что даже из самого страшного можно вырасти. Как первая улыбка после долгой зимы. За окнами занимался рассвет. Тридцатый рассвет. Последний день месяца. Последний день перед чем-то новым. Свет восходил с востока.