Перестроение

Ростислав не спал нормально почти два месяца. С тех пор, как империя пала, с тех пор, как Элокс переступил порог восточного крыла, с тех пор, как всё покатилось в бездну — сон стал роскошью. Он дремал урывками: час на походной койке в подвале штаба, два часа в кресле у постели принца, полчаса за столом, уронив голову на скрещенные руки. Он забыл, каково это — лечь в кровать, закрыть глаза и проснуться утром, не помня, что было ночью. Он забыл, каково это — не видеть снов. В ночь после возвращения Элокса он уснул впервые за долгое время. Это случилось не сразу. Сначала он закончил работу — подписал указы, которые откладывал весь день, прочитал сводки из западных провинций, написал ответ южной делегации. Потом поужинал — впервые за несколько дней нормально, а не куском хлеба на ходу. Ирма зашла проверить его и, увидев пустую тарелку, удовлетворённо хмыкнула. Потом он разделся, лёг в постель и закрыл глаза, ожидая привычной бессонницы. Но бессонница не пришла. Он уснул — глубоко, без сновидений, без пробуждений среди ночи. И проспал до самого утра. Когда он открыл глаза, за окнами только начинало сереть. Тело было тяжёлым, но не от усталости — от отдыха. От настоящего, глубокого отдыха, которого он не знал с тех пор, как стал главнокомандующим. Он полежал ещё немного, глядя в потолок и прислушиваясь к себе. Холод под грудиной — его вечный спутник — никуда не делся. Но теперь он был другим. Не ледяным, не обжигающим. Тёплым. Умиротворённым. Как вода в нагретом солнцем озере — неподвижная, тяжёлая, глубокая. «Он здесь, — подумал Ростислав. — Он вернулся. Он в восточном крыле. Он ждёт». От этой мысли внутри разлилось спокойствие — густое, плотное, непривычное. Он запретил себе думать об этом дальше, встал и начал день. День был долгим и странно пустым. Никаких заседаний. Никаких делегаций. Никаких срочных донесений. Ирма, словно почувствовав что-то, разобралась с текущими делами сама и не тревожила его. Он провёл утро в кабинете — но не работал, а просто сидел у окна и смотрел на город. Думал о том, что сегодня вечером всё начнётся. Думал о том, что Элокс, наверное, тоже не спит — ходит по своей комнате, смотрит в окно, готовится. Думал о том, что они оба стоят на пороге чего-то огромного, и никто из них не знает, что будет дальше. Днём он вышел в сад. Тот самый, где Элокс сидел на скамье после пробуждения. Деревья стояли голые, дорожки были усыпаны прелой листвой, фонтан молчал. Он сел на ту же скамью — старую, замшелую, с выветренным имперским гербом на спинке, — и закрыл глаза. Подставил лицо холодному осеннему солнцу. Вспомнил, как много дней назад стоял у окна и смотрел, как Элокс уезжает. Как повторял: «Я тебя отпустил». Как думал, что больше никогда его не увидит. «А он вернулся». В груди снова стало тепло — мягко, глухо, как тлеющий под золой уголь. К вечеру он начал волноваться. Не так, как раньше — не одержимо, не жадно. Иначе. Он волновался, как волнуется человек, которому предстоит важное дело — не страшное, но ответственное. Он поужинал, принял ванну, надел чистую рубашку. Он не хотел, чтобы от него пахло усталостью и бумажной пылью. Он хотел, чтобы Элоксу было... не противно. Не страшно. Настолько, насколько это вообще возможно. Когда стемнело, он пошёл в восточное крыло. Элокс ждал его. Он сидел в кресле у окна — не на кровати, не у стены, а в кресле, как в первые дни. На нём была простая белая рубашка и свободные брюки. Волосы были распущены и падали на плечи светлой волной. Он выглядел спокойным — но Ростислав слишком хорошо его знал, чтобы купиться на это спокойствие. Пальцы, сжимающие подлокотники, побелели от напряжения. Дыхание было ровным, но слишком медленным — так дышат, когда пытаются унять сердцебиение. А глаза — серые, прозрачные — смотрели прямо, не отводя. — Ты пришёл, — сказал Элокс. — Да. Как обещал. Ростислав закрыл дверь. Не запер — просто закрыл. Он дал слово, что не будет держать Элокса против воли, и собирался сдержать его. Если принц в любой момент скажет «уходи» — он уйдёт. Даже если это убьёт его. — Я не знаю, как начать, — сказал он честно. — Раньше... раньше я просто делал то, что считал нужным. Не спрашивал. Не ждал. Теперь я не могу так. — А как ты можешь? — Я могу только спросить: ты всё ещё хочешь этого? Ты можешь сказать «нет». Ты можешь сказать «не сегодня». Ты можешь сказать что угодно — и я уйду. Я обещаю. Элокс долго молчал. Потом встал с кресла и подошёл к нему — медленно, как в воде. Остановился в шаге. Поднял руку и коснулся его груди — туда, где под рубашкой билось сердце. Ладонь была горячей и чуть дрожала. — Я хочу, чтобы это закончилось, — сказал он. — Я не хочу тебя. Но я хочу перестать быть... между. Я хочу быть целым. Даже если для этого нужно пройти через это. — Через меня, — сказал Ростислав. — Через тебя, — согласился Элокс. Ростислав накрыл его ладонь своей. Осторожно, почти невесомо. Поднёс к губам и поцеловал — в центр ладони, туда, где кожа была самой тонкой и чувствительной. Элокс вздрогнул, но не отдёрнул руку. — Тогда идём, — сказал Ростислав. Он повёл его к кровати — не таща, не принуждая, а просто держа за руку, как ведут через тёмную комнату. Элокс шёл за ним. Когда они дошли до постели, Ростислав остановился. — Ложись, — сказал он. — Я не буду торопиться. Я буду спрашивать. Если тебе будет больно — скажи. Если захочешь остановиться — скажи. Я остановлюсь. Элокс лёг. На спину, глядя в потолок, — точно так же, как тогда, в первый раз. Но теперь в его глазах не было ужаса. Было напряжение. Было ожидание. Было что-то ещё — что-то, похожее на решимость. Ростислав сел рядом. Положил ладонь на его живот — плоско, чуть выше пояса брюк. Почувствовал, как дрожат мышцы под тканью. — Расслабься, — сказал он. — Я не сделаю ничего, чего ты не захочешь. — Я не знаю, чего я хочу, — ответил Элокс. — Кроме одного: чтобы это закончилось. — Тогда просто доверься мне. Он начал с поцелуев. Не таких, как раньше — не требовательных, не собственнических. Осторожных. Почти вопросительных. Он касался губами его лба, висков, скул, уголков губ — везде, кроме самих губ. Ждал, когда Элокс сам повернёт голову навстречу. Когда это случилось — через минуту, через две, через маленькую вечность, — он поцеловал его по-настоящему. Медленно. Глубоко. Сдерживая себя изо всех сил. Элокс ответил на поцелуй. Не страстно. Не жадно. Но ответил — его губы дрогнули, приоткрылись, и он выдохнул в рот Ростислава что-то, похожее на стон. — Хорошо? — прошептал Ростислав, отрываясь. — Не знаю, — выдохнул Элокс. — Но продолжай. Он расстегнул рубашку принца — медленно, пуговицу за пуговицей. Целовал каждый открывающийся участок кожи: ключицы, грудь, живот. Элокс дышал часто и неровно, но не от страха — от чего-то другого. Его тело реагировало. Его кожа покрывалась мурашками. Его пальцы сжимали простыню — но не в ужасе, а в напряжении, которое было ближе к предвкушению, чем к панике. Когда Ростислав добрался до пояса брюк, он остановился. — Можно? — Да, — выдохнул Элокс. Он снял с него брюки — аккуратно, как снимают одежду с больного. Отложил в сторону. Провёл ладонями по бёдрам — от коленей вверх, медленно, едва касаясь. Элокс вздрогнул, и на этот раз это была дрожь не страха. Ростислав знал эту дрожь. Он чувствовал её раньше — в те ночи, когда тело принца начинало отзываться на его прикосновения помимо воли. — Ты влажный, — сказал он, касаясь внутренней стороны бедра. Пальцы стали скользкими. — Это хороший знак. Тело тебя не обманывает. — Я знаю, — ответил Элокс, и его голос прозвучал странно — не сломленно, а почти удивлённо. — Я чувствую. Это... другое. Не как раньше. Раньше это было чужое. А теперь — как будто моё. — Это и есть твоё. Ты становишься собой. Новым собой. Он взял масло с прикроватного столика — та же стеклянная баночка, что и тогда. Но теперь он не просто готовил его механически. Он смотрел на лицо Элокса, на его приоткрытые губы, на расширенные зрачки. Он ждал. Он слушал. Первый палец вошёл легко — тело приняло его, как принимает то, что уже знакомо. Элокс зажмурился и выдохнул — не от боли, а от ощущения. От того, что это наконец-то происходит правильно. — Больно? — спросил Ростислав. — Нет. Продолжай. Второй палец. Третий. Он растягивал его долго, осторожно, не торопясь. Элокс дышал часто, но уже не сдерживал себя. Его тело выгибалось навстречу, бёдра сами раздвигались шире, и он не пытался это контролировать. Он позволял себе чувствовать. Может быть, впервые за всё время. — Я войду сейчас, — сказал Ростислав. — Ты готов? — Да. Я хочу этого. «Я хочу этого». Не «мне нужно». Не «у меня нет выбора». А «я хочу». Ростислав услышал эти слова — и внутри стало горячо. Не обжигающе. Не больно. А так, как бывает, когда замёрзшими руками обхватываешь чашку с горячим чаем — тепло разливается от ладоней к локтям, к плечам, к сердцу. Он вошёл медленно, давая телу привыкнуть. Элокс ахнул и вцепился пальцами в его плечи — но не отталкивал. Держал. Притягивал ближе. Его ноги обвились вокруг поясницы Ростислава — неумело, неловко, но настойчиво. — Вот так, — прошептал Ростислав, замирая внутри. — Вот так. Ты молодец. Ты справляешься. — Двигайся, — выдохнул Элокс. — Пожалуйста. Двигайся. Он начал двигаться. Медленно. Размеренно. Глядя в глаза Элокса — серые, прозрачные, теперь затуманенные не болью, а чем-то другим. Чем-то, что было ближе к наслаждению, чем к страданию. Элокс смотрел на него в ответ — и не отводил взгляд. Его губы приоткрылись, с них срывались тихие, сдавленные звуки — не крики, не стоны, а что-то среднее. Что-то, что он не мог контролировать. — Ещё, — прошептал он. — Ещё. Быстрее. Ростислав ускорился. Кровать скрипела. Свет единственной лампы дрожал на стенах. Их дыхание смешивалось, их тела двигались в одном ритме — не как насильник и жертва, а как двое, которые наконец нашли друг друга. Пусть не в любви. Пусть не в прощении. Но в чём-то, что было сильнее их обоих. Элокс кончил первым — с громким, сдавленным вскриком, выгнувшись навстречу и вцепившись пальцами в плечи Ростислава так, что остались следы. Его тело содрогнулось, сжалось — и расслабилось, обмякло, как будто из него вынули что-то, что долго держало его в напряжении. Ростислав последовал за ним через несколько секунд — не сдерживаясь, не контролируя, просто отдаваясь моменту. Потом была тишина. Они лежали рядом — мокрые, тяжёлые, запутавшиеся в простынях. Ростислав обнимал Элокса одной рукой, и принц не отстранялся. Его голова лежала на плече Ростислава. Его дыхание выравнивалось, становилось глубже, спокойнее. Он не плакал. Он не молчал. Он просто был — здесь, рядом, живой. — Как ты? — спросил Ростислав. — Странно, — ответил Элокс. — Я думал, будет хуже. Я думал, я буду ненавидеть это. Ненавидеть тебя. Но... — Но? — Но это было... не плохо. Я не знаю, как объяснить. Как будто я впервые почувствовал, что моё тело — моё. Что это не насилие. Что это мой выбор. — Это твой выбор, — сказал Ростислав. — Это всегда был твой выбор. Просто раньше я не давал тебе его сделать. Элокс повернул голову и посмотрел на него. В серых глазах больше не было ни ужаса, ни ненависти. Там было что-то новое. Что-то, похожее на вопрос. Или на ответ. — Сколько это займёт? — спросил он. — Полная трансформация? — Месяц. Может, больше. Мы будем делать это регулярно. Я буду осторожен. Я буду спрашивать. Я не сделаю ничего против твоей воли. — Месяц, — повторил Элокс. — Месяц. А потом? — А потом ты станешь омегой. Полностью. С течками. С зависимостью. Со всем, что это означает. — И с тобой. — И со мной. Если ты захочешь. Элокс закрыл глаза. Его губы дрогнули — не в улыбке, в чём-то другом. В чём-то, что Ростислав не мог расшифровать. — Я пока не знаю, чего я хочу, — сказал он. — Кроме того, что я хочу быть целым. А дальше... дальше посмотрим. — Дальше посмотрим, — согласился Ростислав. Он поцеловал его в лоб — осторожно, почти благоговейно. Потом встал, налил воды из кувшина, принёс влажное полотенце. Помог Элоксу вытереться. Укрыл одеялом. Лёг рядом — не прижимаясь, но близко. Так близко, чтобы чувствовать его тепло. За окнами темнело. Где-то далеко, на востоке, восходил невидимый в ночи свет. А здесь, в восточном крыле, двое мужчин лежали в одной постели — и впервые за всё время между ними не было страха. Только тепло. Медленное, глубокое, ещё не остывшее.