Дело в Академии Художеств

Мы с Феликсом прибыли домой через один из порталов, удачно открывавшихся в Петербурге недалеко от нашей квартиры в антикварной лавке. По счастью (и неурочному для туристов времени) мы никого не распугали видом Рыбкина в бинтах и пластырях, с переливающимися всеми цветами радуги синяках на лице и плечах, открытых просторной майкой с эмблемой. Я с удивлением узнал, что он, оказывается, тоже умеет брюзжать как старый дед: ворчал на то, что нельзя прям сейчас принять ванну (магические мази, наложенные лекарями Изнанки, ещё работали), хотя и всё же заставил меня помочь переодеться в майку-безрукавку светло-лазурного цвета. Тут я, к слову сказать, понял, почему заимствованная у банды футболка была такой огромной: дело не в отсутствии подходящего размера, а в том, что по-другому всунуть в одежду его травмированное плечо не представилось бы возможности. Он сдавленно шипел, пока я пропихивал его руку в широкую пройму хипстерской майки. Похожий на недовольную мумию, которую потревожили в уютной гробничке, Феликс со всеми своими повязками обрушился на диван в гостиной и запрокинул голову, прикрыв глаза. Это был чертовски сложный и длинный день. Я не знал, как уложить у себя в голове все события, кровавый бой, последовавшие за этим откровения о прошлом... О напарнике. Который, оказывается, так похож на меня... Я понял всё. Я понял, почему он так застыл на пороге в первую нашу встречу и почему так по-братски иногда трепал мне волосы. По "старшебратски", вот как это надо сказать. Всё дело в том человеке, которого звали Лев, и который так внезапно и так по-глупому погиб. По какому-то наитию, я переодел перстень на пальце и материализовал рояль в гостиной. Бесшумно вставший посреди комнаты инструмент не сподвигнул Феликса открыть глаза, однако при первых же звуках ноктюрна-прощания Шопена (до-диез-минор) он распахнул их и медленно опустил подбородок, смягчая черты лица, расслабляясь. Снова прикрыл глаза. Слушал. Щемящие звуки ноктюрна чуть было не выжали у меня у самого слезы, хотя я играл эту вещь наверное сотню раз. Это было отзывом его сердцу, сжимавшемуся на могиле друга. Это было моим принятием того, что я навсегда останусь тенью человека, кто был ему близок. Ноктюрн отзвучал, и спустя несколько минут я,развеяв рояль, прервал молчание: - Пойдем, я соображу что-нибудь, - и первый побрел на кухню. Я точно помнил, что в одном из многочисленных ящичков хранилась банка с бразильским какао. Молоко тоже нашлось в дверце холодильника, так что я решил сварить нам горячий шоколад. Для сладкоежки Феликса должно подойти, а что касается меня, это то немногое, что я мог сотворить на кухне среди кастрюлек и поварежек: повар из меня неважный, что правда, то правда, но какао меня когда-то научила варить однокурсница, и это, кажется, мой кулинарный потолок. Щедро сыпанув порошка в ковшик, добавил найденные в том же ящике корицу, ваниль и кардамон (этому меня не учили, но сказалось тлетворное влияние Рыбкина с его восточными сладостями), и стал помешивать массу, попутно пытаясь оформить весь свой сумбур в голове во внятные человеческие речи. - Знаешь, после всего, что ты рассказал, я стал ощущать тебя чуть более человеком, - сказал я, тут же смутившись и комкая фразы, - ну, то есть как это, не имея в виду рыбное происхождение... - О, признание моих недостатков следует считать, как комплимент безгрешным рыбкам? - слабо ухмыльнулся Феликс, от чего слетел краешек пластыря на его щеке. Он сосредоточенно прилепил его обратно, поморщившись, но продолжая улыбаться. - Нет. Я имею в виду, ты был... Казался. Таким идеальным. Такой идеальный светлый маг, что я помнишь сначала посчитал тебя тоже ангелом, - слегка краснея, сказал я. - Но всё это даёт такое как, ну знаешь, надёжное ощущение, что я ... Я тоже могу чего-то добиться. Если уж ты... - тут я совсем смешался, потому что получалось, что я его как будто обвиняю. Такой весь был плохой, а стал такой хороший, ай молодец. - Я понимаю, - мягко проговорил Феликс. Мы расположились на кухне, он - опершись-присев на стол и потирая руку на перевязи, я - спиной к нему, у плиты, помешивая гребаные комочки в какао, и не глядя ему в глаза. - Я понимаю, - повторил он, - это было сложно. И для меня - раскрыть свою суть перед тобой гораздо раньше, чем Я рассчитывал, и для тебя - попытаться переварить всё это в такой короткий срок. Это странно, это даже для меня самого слишком, хотя я - он опять ухмыльнулся - был непосредственным свидетелем событий, так сказать, - он слегка поклонился, как конферансье на стендап-шоу. Какао загустело до уровня настоящего горячего шоколада, и я, выключив плиту, разлил густое коричневое варево по двум чашечкам с синей Ленинградской сеткой. Повернулся, протягивая одну из них Феликсу. Впервые, кажется, за всё это время взглянув ему прямо в глаза. В синющие омуты боли и принятия. Феликс взял чашечку, коротко кивнув в знак благодарности, приложил к распухшим губам. Я успел заметить татуировку-рыбку, скользнувшую по его руке и выглядящую тоже какой-то побитой и потрепанной. Он поднял брови (пластырь на лбу тоже отлип) и покачал головой: хорошо. Я, против воли, расплылся в улыбке. Хоть что-то я могу сделать полезного прямо сейчас. - Я могу сказать то же самое, - тихо проговорил он. - Я тоже теперь себя чувствую чуть более человеком, - он пронзительно взглянул на меня из-под свешивающегося на бровь пластыря - настоящим, понимаешь? Я приблизился к нему, чтобы прилепить обратно пластырь. В этот момент Феликс облизнул свои какавошные "усы" над верхней губой, и я... едва протянув пальцы к пластырю на лбу, я сорвался. Наклонился к нему и поцеловал эти распухшие, местами лиловые губы. Видит Небо, я старался. Я пытался заводить отношения с девушками, много отношений (без продолжительного, правда, успеха - и по моей вине). Я убеждал себя, что правда влюблен, но это обычно была лишь увлеченность красотой и общением, самим по себе общением и чувством безопасности (с другими парнями, в отличие от девушек, я никогда не чувствовал себя в безопасности, и дружбы или хотя бы общения никогда не складывалось). Я пытался взрастить в себе влюбленность к непревзойденной красавице Инге - отличный объект! - но это было фальшью. Каждый раз, представляя наши с ней романтические встречи, я скатывался к тому, как в этом присутствует шикарный сексуальный дворецкий и что он делает... Это было невыносимо... Сейчас я смотрел на этого человека, этого сияющего солнечными бликами из-под бинтов красавца, и понимал, как крупно я попал. Ещё и сделав это... Едва я на секунду отстранился, проговаривая в голове все известные мне ругательства в адрес себя самого, как Феликс притянул меня к себе обеими руками - свободной и забинтованной - и повторил и углубил поцелуй. Как холодный душ в жаркий день. Как пламя костра в туманном утре в лесу. Когда я уже подумал, что задохнусь или мое сердце взорвется, он отстранился и пробормотал: - Это было поздно или рано, не знаю, - и закрыл глаза.- Дурацкий Женя Фортунов, - прошептал он, - я хотел это сделать с первого дня, но никогда не думал, что это возможно... - Потому что я похож на твоего... друга? - спросил я, холодея. - У вас были такие... - Нет! - резко оборвал он. - Потому что ты - это ты. В тебе такая энергия... В тебе есть что-то, что сводит меня с ума и одновременно приводит меня в порядок, в гармонию, понимаешь? Как только ты появился, я стал чувствовать себя по-настоящему дома. Я, шалея от собственной смелости, провел рукой сквозь его золотистые локоны. Задержал пальцы на скуле, украшенной знатным сиреневым синяком. - Ты тоже приводишь меня к гармонии. Я буквально могу это слышать, веришь? - я закрыл глаза и чуть подался к нему лицом, ожидая - и он оправдал мои ожидания, невесомо поцеловав меня в уголок губ, в нос, в щеку, в шею куда-то между щекой и ухом, покрывая меня мелкими лёгкими поцелуями, от чего мои предплечья покрылись мурашками и волоски на затылке встали дыбом. Я никогда не чувствовал такого. С девушкой?! С девушкой это всегда было как... Как будто это так надо, как будто это Я сломан и обязан исправиться, как ... К черту. Этот поцелуй был благословением. Мои руки путешествовали по его телу, спотыкаясь о бинты и пластыри. Мне каждую секунду приходилось напоминать себе о том, что он так сильно ранен, и любое прикосновение может быть болью. Он же не был столь ограничен. Его руки проникли мне под рубашку на спине и настойчиво предлагали стянуть ее. Я поддался, оставшись в свободных льняных штанах, стесняясь до критического жара в щеках, до мурашек на загривке. Феликс нарочито мееедленно - зараза! - оглядел меня и потянул из кухни в гостиную, не сводя глаз, не отворачиваясь.Снова рухнул на диван и протянул ко мне здоровую руку, приглашая. Я, заливаясь жаром и холодным потом попеременно от смущения, приблизился и - о чёртовы боги! - сел к нему на колени. Он обнял меня где-то в районе пояса, потом провел ладонью вверх, к лопаткам, и чуть притянул к себе.Мы снова целовались. Я снова чуть не задыхался от эмоций, каких со мной никогда не было, мне казалось я тупо улыбаюсь сквозь поцелуй - и мой чекнутый всезнающий напарник это почувствовал - он сказал: - Ты в шоке, но ты рад, да? - Я в ахуе, - против воли выругался я. По-другому никак нельзя было выразиться. Не получалось. Рыбкин хихикнул. - Господь дал тебе такие совершенные губы не для того, чтобы ты ими произносил такие слова, - хитро протянул он. Совершенные! Это говорил мне тот, на кого иногда смотреть было больно, из-за такой красоты. Тут я заметил, что его собственные - куда более совершенные - губы снова кровоточат. И запоздало почувствовал металлический привкус крови во рту. - Феликс, твои губы! Тебе больно? Что ж ты не сказал! Он снова облизнулся, приложил пальцы ко рту, осмотрел результат. - Ерунда. Немного соли обостряет сладость, не находишь? Я попытался вскочить с его колен, чтобы найти что-то в шкафчике с зельями, что-то что поможет, но он настойчиво притянул меня снова к себе. Уткнулся носом в плечо и глухо пробормотал: - Давай так ещё немножко посидим. Всё нормально, Жень. Всё лучше чем когда-либо было или могло быть. Мы сидели так ещё долго, пока солнечные пятна путешествовали по гостиной, и не начало темнеть. Всё это время мне было невероятно сложно не взвыть от смущения и не сбежать, закрыться в комнате и никогда не выходить оттуда больше, а ещё - справиться с теснотой в моих льняных штанах. Я чувствовал, что Феликс тоже напряжён, но он не подавал виду. Хотя нет. Кажется, он всё же заметил, куда я нет-нет скашиваю взгляд, и проговорил, ведя рукой по моему телу от груди по животу вниз, к резинке штанов: - Ты хочешь увидеть? Или, - он взял мою руку в свою и притянул к своим штанам, - потрогать? Я залился краской, кажется, у меня как у мульяшного персонажа должен был сейчас валить дым из ушей. Однако, превозмогая смущение, я прошептал: - Хочу. Оба варианта, пожалуйста. Он расстегнул на себе джинсы, запустил руку под белье, не отрывая от меня глаз, а мой взгляд метался между его лицом и ширинкой, мне было мучительно стыдно, но так любопытно, и так страшно! Что я вообще делаю?! Я сижу верхом на коленях у самого красивого мужчины в мире, пока он ласкает себя рукой под бельем, и я собираюсь? Что? Присоединиться? Или всё же сбежать, прекратить это и никогда не вспоминать? Сглотнув, я все же потянул вниз резинку его трусов и высвободил член, большой и упругий, слегка изогнутый вверх. Провел большим пальцем руки снизу вверх, боясь сомкнуть ладонь, однако Феликс обхватил мою руку своей и сжал его моими пальцами. Он неотрывно смотрел мне в глаза, руководя моей ладонью, двигая медленно вверх-вниз. Очевидно, в моих глазах была такая паника, что он вдруг отстранился, одернул штаны и пробормотал: - Давай пока хватит? Ты не готов, да и я не то чтобы в форме. Я и правда хватал воздух ртом, как будто сам был рыбой, выпавшей из разбитого аквариума.