Анэндофаз

***

Глава 26. Обнуление

***

Он вернулся в бункер на рассвете. Заражённых выводили из подвала всю ночь. Скорая помощь, полиция, спасатели — Вера сделала всё, как он просил, и теперь на улице Бехтерева работали бригады. Людей заворачивали в одеяла, поили горячим чаем, осматривали врачи. Некоторые плакали. Некоторые смеялись. Большинство просто сидели на ступенях и смотрели в небо, как будто видели его впервые. Лев стоял у входа во двор и наблюдал. Его никто не замечал — он был просто человеком в тёмном пальто, одним из многих. Сомов сидел на кромке тротуара, укрытый казённым одеялом, и разговаривал по телефону. Он выглядел усталым, но живым. — Лёва! — окликнул он, заметив Льва. — Иди сюда. Лев подошёл. Сомов отложил телефон и посмотрел на него долгим взглядом. — Ты мне так и не объяснил, что это было. — Массовое отравление газом. Ты же слышал официальную версию. — Официальную версию я сам придумал. — Сомов усмехнулся. — Утечка из старого химхранилища под Институтом. Галлюцинации, потеря памяти, паника. Всё сходится. Но я-то знаю, что это была не утечка. — А что? Сомов помолчал. — Я помню голос, — сказал он тихо. — Он был во мне. Он приказывал. Я шёл и не мог остановиться. Я помню, как стоял у твоей двери и говорил не своими словами. А потом — тишина. Как будто кто-то выключил радио. — Так и было. — И что теперь? Оно вернётся? — Нет. Я уничтожил источник. Сомов кивнул и закутался в одеяло. — Знаешь, Лёва, — сказал он, глядя куда-то в сторону, — когда голос замолчал, я впервые за много лет услышал себя. Настоящего. И знаешь, что я понял? — Что? — Что я очень устал. И что мне нужно в отпуск. Лев почти улыбнулся. — Поезжай. Заслужил. Он хлопнул Сомова по плечу и пошёл дальше. Ему нужно было найти ещё одного человека.

***

Марк Сенин сидел на скамейке в больничном парке. Он был один — остальных заражённых уже увезли в больницы, но он отказался от госпитализации. Сказал врачам, что с ним всё в порядке. Врачи не поверили, но спорить не стали. Лев сел рядом. Некоторое время они молча смотрели, как солнце поднимается над крышами. — Ты слышишь его? — спросил Лев. — Нет. — Сенин покачал головой. — Вообще ничего. Даже эха. — Я уничтожил оба излучателя. Основной и резервный. И портативный прибор Громова. — Громов? — Жив. В лаборатории. Я вызвал полицию, его должны были забрать. Он больше никому не причинит вреда. — А Ева? Лев помолчал. — Не знаю. Она говорила, что не умрёт, пока есть заражённые. Но излучатели уничтожены. Она больше не может говорить. Не может приказывать. Может быть, она просто осталась в головах как память. Как шрам. — Шрамы заживают. — Сенин провёл рукой по лицу. — Я хочу начать всё заново. Уехать из этого города. Может быть, в деревню. Где тихо. — В деревне тоже есть люди. И у них есть голоса. — Но это их голоса. Не чужие. — Сенин повернулся к Льву. — Я всю жизнь не слышал себя. А потом услышал чужого и понял, что лучше бы оставался пустым. Но теперь... теперь мне кажется, что пустота — это не проклятие. Это шанс. — Шанс на что? — Начать с чистого листа. Без чужого шума. Без чужих слов. Лев кивнул. Он понимал. — Куда поедешь? — Не знаю. Может, в Карелию. Там леса. Озёра. Тишина. — Сенин усмехнулся. — Настоящая тишина. Не та, что в голове, а та, что снаружи. — Это хорошая тишина. — Да. Я слышал о ней. — Сенин встал и протянул руку. — Спасибо, Кронин. Если бы не вы, я бы до сих пор был инструментом. Лев пожал руку. Ладонь Сенина была холодной, но пожатие — твёрдым. — Если понадобится помощь — звоните, — сказал он. — Не понадобится. — Сенин отпустил руку и пошёл по аллее, не оборачиваясь. Лев смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за деревьями. Он знал, что больше никогда не увидит Марка Сенина. И это было правильно.

***

К полудню он добрался до клиники. Ветрова сидела в кресле у окна. Она выглядела лучше: кожа порозовела, глаза смотрели осмысленно. Вера была рядом — держала мать за руку и что-то тихо рассказывала. Когда Лев вошёл, обе замолчали. — Вы сделали это, — сказала Ветрова. Это был не вопрос. — Да. Оба излучателя уничтожены. Громов арестован. Ева... — Лев замялся. — Я не знаю, жива ли она. Но она молчит. — Она жива, — тихо произнесла Ветрова. — Я всё ещё чувствую её. Где-то глубоко. Как эхо. Но она не может говорить. И не может приказывать. Она заперта. — Эхо со временем затихает. — Да. — Ветрова закрыла глаза. — Но я никогда не смогу забыть. Я создала её. Я отвечаю за всё. — Вы пытались остановиться. — Недостаточно пыталась. — Она открыла глаза и посмотрела на Льва. — Когда я пришла в Институт двадцать три года назад, я думала, что делаю благо. Я хотела дать людям голос. Таким, как я. Таким, как вы. Но я ошиблась. — Вы не ошиблись. Вас использовали. — Громов? — Да. Он разработал концепцию Евы задолго до того, как вы начали эксперименты. Он искал способ создать вторую личность. Вы стали его инструментом. Ветрова долго молчала. Вера гладила её по руке. — Что теперь? — спросила она наконец. — Теперь — тишина. — Лев подошёл к окну и посмотрел на больничный парк. — Настоящая. Без гула. Без чужих голосов. — А вы? — спросила Вера. — Вы слышите себя? Лев обернулся. — Я никогда себя не слышал. Но теперь это не кажется мне пустотой. — А чем кажется? Он задумался. Он не привык называть свои состояния словами. Но сегодня, после всего, слова приходили легче. — Пространством, — сказал он. — В котором может зазвучать что угодно. Или ничего. И это мой выбор. Ветрова улыбнулась — впервые за долгое время. — Вы говорите как поэт, Кронин. — Я говорю как человек, который наконец понял, что молчание — это не дефект. Он попрощался и вышел. В коридоре его догнала Вера. — Лев Андреевич! — Она схватила его за руку. — Я хотела сказать... я не знаю, как благодарить. Вы нашли маму. Вы остановили всё это. Вы... — Не надо благодарить, — перебил он. — Это моя работа. — Нет. — Вера покачала головой. — Это не работа. Это что-то другое. Он посмотрел на неё. Она была права, но он не знал, как это называется. — Берегите мать, — сказал он. — Ей понадобится время. — Вы ещё придёте? — Не знаю. Может быть. Он вышел из клиники и остановился на крыльце. Солнце стояло высоко — бледное, зимнее, но яркое. Снег искрился под лучами. Город жил своей обычной жизнью: машины, трамваи, прохожие, голуби на карнизе. Никто из них не знал, что случилось этой ночью. Никто не слышал голоса. И это было правильно. Лев сел в машину и поехал в офис.

***

Он сидел за столом и перебирал бумаги. Дело Ветровой было закрыто. Протокол «Чистое зеркало» уничтожен. Громов под стражей. Ева заперта в головах тех, кто когда-то был заражён, — но без излучателей она не могла говорить. Он достал кассету. «Объект 0, сессия 1». Та самая, с которой всё началось двадцать три года назад. Он повертел её в руках и убрал в сейф. Не уничтожил. Реверсированная запись на ней была единственным оставшимся ключом — на случай, если голос когда-нибудь вернётся. Потом он достал письма матери. Перечитал последнее: «Мариночка, после того визита в Институт с Лёвой что-то не так. Он стал ещё молчаливее. И по ночам он говорит во сне. Он никогда раньше не говорил во сне. Что вы с ним сделали? Пожалуйста, ответь». Он сложил письмо и убрал к остальным. Мать не получила ответа. Но теперь ответ был у него. Ветрова не сделала с ним ничего страшного — она просто поместила в его голову зародыш голоса, который спал двадцать три года. И когда он проснулся, Лев не сломался. Он справился. Он встал и подошёл к окну. Вечер опускался на город — синий, морозный, с первыми звёздами над крышами. Где-то там, в клинике, Ветрова училась жить без голоса. Где-то в Карелии Сенин слушал настоящую тишину. Где-то в бункере на Бехтерева затихало эхо. А здесь, в офисе на Лиговке, стоял человек, который всю жизнь считал себя пустым. И теперь он знал: пустота — это не отсутствие. Это возможность. Он заварил чай и сел за стол. Открыл ежедневник. Записал — не словами, а значками, которые заменяли ему мысли: Точка. Круг. Стрелка, направленная наружу. Знак вопроса. Потом подумал и добавил ещё один значок: Точка. И вокруг неё — круг.