Анэндофаз

***

Глава 25. Центр управления

***

Лаборатория на Васильевском встретила Льва тишиной и темнотой. Он поднялся на третий этаж старого корпуса и остановился у двери с табличкой: «Лаборатория когнитивной лингвистики. Зав. — проф. Ветрова М. В.». Замок был взломан — металл вокруг скважины поблёскивал свежими царапинами. Громов уже был здесь. Лев толкнул дверь и вошёл. В первой комнате горела только настольная лампа. Её жёлтый конус падал на письменный стол, заваленный бумагами. За перегородкой, в экспериментальной зоне, что-то гудело — низко, ритмично. Тот самый звук, который Лев слышал в бункере. Резервный излучатель работал. — Кронин, — раздался голос из-за перегородки. Голос Громова, но изменённый — более низкий, с металлическим эхом. — Я знал, что вы придёте. Входите. Лев обошёл перегородку. Экспериментальная зона преобразилась. Кресло с датчиками было развёрнуто к центру комнаты. На стойке, где раньше стоял основной чёрный ящик, теперь гудел другой — больше, массивнее, с открытой крышкой, из которой поднимался жар. Резервный излучатель. Рядом с ним, на металлическом столике, лежал портативный прибор — тот самый, который Громов носил с собой. Сам Громов стоял у пульта управления, положив руки на клавиши. Он был без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами. Лицо бледное, глаза красные, но спокойные. Человек, который перешёл черту и больше не боялся. — Где Ева? — спросил Лев. — Везде. — Громов улыбнулся. — Она в головах заражённых. Она ждёт перезапуска. Когда я включу резервный излучатель на полную мощность, она вернётся. И на этот раз — навсегда. — Зачем вам это? Вы же учёный. Вы понимаете, что она не личность, а вирус. — Вирус? — Громов покачал головой. — Вирус разрушает. Ева созидает. Она — новое сознание. Первое нечеловеческое сознание на Земле. И я — её создатель. Разве вы не понимаете, Кронин? Я не просто учёный. Я — отец нового вида. — Вы безумны. — Безумны были все, кто менял мир. — Громов пожал плечами. — Но сейчас речь не обо мне. Речь о вас. Вы пришли, и это хорошо. Вы — ключ. Вы — единственный, кто может сделать Еву всемогущей. — Я не дам вам этого сделать. — А у вас есть выбор? — Громов щёлкнул тумблером на пульте. Гул усилился, и из динамиков под потолком раздался голос Евы — слабый, искажённый, но узнаваемый. «Кронин. Ты снова пришёл. Я знала, что ты придёшь. Ты не мог иначе». Лев почувствовал, как гул внутри него оживает — тихо, на границе слуха, но он был там. Резервный излучатель пробуждал остатки голоса, которые ещё оставались в нём после бункера. — Ева, — сказал он. — Ты не личность. Ты — ошибка. «Ошибка? Я — эволюция. Ты думаешь, что люди — венец творения? Они — хаос. Каждый слышит только себя. Каждый борется с каждым. Я даю им единство». — Ты даёшь им рабство. «Рабство? А что такое твоя свобода? Ты всю жизнь был один. Ты никому не верил. Ты никого не любил. Твоя свобода — это пустота. Я предлагаю тебе наполнение». Лев сжал пистолет. Ева говорила теми же словами, что и в бункере, но теперь её голос звучал увереннее. Резервный излучатель давал ей силы. — Ты пыталась меня сломать, — сказал он. — У тебя не получилось. «Потому что ты сопротивлялся. Но сопротивление — это боль. Зачем терпеть боль, если можно принять покой? Опусти пистолет. Сядь в кресло. Позволь мне завершить начатое». — Нет. Громов вздохнул и нажал ещё один тумблер. Гул ударил с такой силой, что Лев пошатнулся. Звук проникал не через уши — через кости, через кожу, через само сознание. Голос внутри взорвался какофонией — сотни голосов, слитых в один, кричали, приказывали, умоляли. Лев схватился за голову, пытаясь устоять на ногах. «Сядь в кресло. Сядь в кресло. СЯДЬ В КРЕСЛО». Он сделал шаг к креслу. Ноги не слушались — они двигались сами. Ещё шаг. Ещё. Громов наблюдал с интересом. Его палец лежал на главном тумблере — том, что включал полную мощность. — Вот так, — сказал он тихо. — Не сопротивляйтесь. Это неизбежно. Лев остановился в полуметре от кресла. Внутри него боролись два импульса: один — голос, требовавший подчиниться; второй — что-то более глубокое, безмолвное, то, что было им самим. И это второе — он знал — не умело говорить. Но оно умело выбирать. Он поднял пистолет. Не к виску. К резервному излучателю. Выстрел. Пуля ударила в металлический корпус, пробила обшивку и застряла внутри. Излучатель загудел на предельной частоте, из пробоины повалил дым. Гул начал прерываться, и голос внутри Льва заметался, как радиоприёмник, теряющий волну. — Нет! — закричал Громов и бросился к излучателю, пытаясь закрыть пробоину ладонями. — Ты не понимаешь, что делаешь! — Понимаю, — ответил Лев и выстрелил снова. Вторая пуля попала в стойку с наушниками. Третья — в пульт управления. Четвёртая — в портативный прибор, лежавший на столике. Портативный излучатель взорвался снопом искр и затих. Гул оборвался. В лаборатории стало тихо — только дым шипел, выходя из пробитого корпуса резервного излучателя, да Громов тяжело дышал, привалившись к стойке. — Ты уничтожил всё, — прошептал он. — Всё, над чем я работал двадцать три года. — Вы уничтожили людей. Я уничтожил оружие. Лев подошёл к основному чёрному ящику — тому, что стоял на стойке и работал с самого первого дня. Зелёный светодиод мигал ровно, как сердцебиение. Он поднял пистолет. — Подожди, — сказал Громов. — Если ты отключишь основной излучатель, все заражённые потеряют связь. Но Ева не умрёт. Она останется в моей голове. А я — я не смогу без неё. Я слышал её так долго, что тишина меня убьёт. Лев посмотрел на него. Громов — создатель голоса, кукловод, гениальный нейробиолог — стоял на коленях перед разбитым излучателем, и его лицо было лицом человека, который боится тишины. — Значит, вы услышите себя, — сказал Лев и выстрелил. Пуля разнесла чёрный ящик вдребезги. Светодиод погас. Гул, который звучал в лаборатории годами, исчез, сменившись звенящей тишиной. Громов закричал — долгий, воющий крик, который переходил в рыдание и затихал. Он схватился за голову и опустился на пол, раскачиваясь из стороны в сторону. Лев стоял над ним, держа пистолет опущенным. — Я не убью вас, — сказал он. — Вы будете жить. Вы будете отвечать за то, что сделали. Громов не ответил. Он сидел на полу и смотрел в одну точку — туда, где только что стоял излучатель. Лев повернулся и вышел.

***

В коридоре он остановился и прижался спиной к холодной стене. Тишина внутри была абсолютной. Ни гула, ни эха, ни чужого присутствия. Только он сам — пустой, но больше не одинокий. Он закрыл глаза и впервые в жизни попытался сказать что-то себе. Не вслух — внутри. «Я — это я». Слова не прозвучали. Но что-то сдвинулось — как будто в пустом зале кто-то сделал первый шаг. Он открыл глаза и пошёл к лестнице. Ему нужно было ещё кое-что сделать.