Судьба Гранитного воина: По ту сторону человечности

Сирены ворвались в аллею резко, по-деловому. Полицейская машина затормозила с визгом, фары залили пространство белым светом, выхватывая пар, дождь и беспорядок. Двери распахнулись синхронно. — Стоять! Не двигаться! Руки вверх! Двое вышли, работая по схеме. Дистанция. Перекрёстное прикрытие. Оружие — на цели, палец вне спуска. Один из них на секунду отвернулся — его повело, он с трудом удержался и его вырвало в сторону. Но пистолет остался поднятым. Он вытер рот рукавом, глубоко вдохнул и снова сосредоточился. — Субъект, медленно опустите оружие. — Руки чтоб я видел. Без резких движений. Вальдгард подчинился. Он положил меч на асфальт, отошёл на шаг, поднял руки. Развернулся. Опустился на колени. Лёг, сцепив пальцы за головой. — Не двигаться. Оставайтесь в таком положении. Полицейские сблизились на безопасную дистанцию, продолжая держать его под прицелом. Один контролировал руки, второй — окружение. Короткие команды, подтверждения кивком, всё — как по учебнику. Вальдгард усмехнулся — едва заметно. — Причина задержания? — спросил он ровно. Офицер на секунду задержал взгляд, затем заговорил официальным тоном: — Вы задержаны по подозрению в совершении тяжких насильственных преступлений. — Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. — Вы имеете право на адвоката. Если у вас нет возможности его оплатить, он будет предоставлен. Понимаете ли вы свои права? — Понимаю, — ответил Вальдгард спокойно. — Будете ли вы отвечать на вопросы без адвоката? — Нет. Короткая пауза. Отметка. Один из полицейских аккуратно надел стяжки, проверил фиксацию, отступил. Второй дал короткий сигнал в рацию, запрашивая подкрепление и медиков. — Оставайтесь на месте. Дождь продолжал идти. Сирены стихли, оставив после себя ровный гул двигателя. Полицейские держали позицию — спокойно, методично, как если бы хаос вокруг был всего лишь ещё одной задачей по инструкции. Вальдгард лежал, глядя в мокрый асфальт, и не чувствовал ни сожаления, ни страха. Только усталость — холодную, знакомую, как после долгой кампании, когда исход уже решён, а формальности ещё впереди. Его подняли аккуратно, без рывков. Не как особо опасного — как непонятного. Стяжки проверили ещё раз, провели быстрый осмотр, после чего подвели к машине. Задняя дверь открылась с характерным щелчком, и его усадили на жёсткое сиденье, отделённое прозрачной перегородкой. Дверь закрылась. Звук был глухой, окончательный. Вальдгард откинулся назад. Пластик под спиной был холодный, пах дезинфекцией и старой влагой. Он смотрел прямо перед собой, не на отражение в стекле и не на улицу — просто держал взгляд, как привык делать в ожидании приговора, приказа или рассвета. Полицейские сели спереди. Двери хлопнули почти одновременно. Несколько секунд они молчали. Двигатель работал, дождь барабанил по крыше. Потом водитель резко выдохнул. — Ты это видел? — сказал он вполголоса, уже не по протоколу. — Ты, блядь, это видел? — Видел, — ответил второй, и голос у него дрожал, хоть он и пытался держаться. — Я… я не знаю, что это было. Это не уличная драка. Это… — он замолчал, подбирая слово. — Это маньяк. Чистый. — Сумасшедший, — добавил водитель. — Абсолютно. Сидел там, как… как будто ждал. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Быстро. И тут же отвёл взгляд. — Ему светит стул, — сказал он глухо. — Если вообще доживёт до суда. — Да, — кивнул второй. — Если психиатрия не заберёт. Хотя… — он усмехнулся нервно, — …таких не лечат. Машина тронулась. Плавно, без сирены. Улица осталась позади, неон расплылся в стекле. Вальдгард слышал всё. И не реагировал. «Стул», — отметил он без эмоций. Интересное слово. Новое. Но суть старая. В его мире для таких вещей были другие названия. Другие площади. Другие приговоры. Суть от этого не менялась: государство всегда находит способ сказать, что больше ты ему не нужен. Он медленно закрыл глаза. Не потому что устал. А потому что знал: дальше будет допрос, бумаги, слова, которые ничего не объясняют. И, возможно, камера — тесная, чистая, с мягкими углами или с жёсткими, в зависимости от того, как его классифицируют. Где-то глубоко, за слоями металла и памяти, что-то шевельнулось. Не голоса. Не варп. Просто старая мысль. — Значит, кампания ещё не закончена, — тихо сказал он сам себе. Машина шла уже без спешки, по служебному маршруту. Водитель коротко щёлкнул тумблером и заговорил в рацию — формально, сухо, по инструкции. Запрос на подкрепление. Конвоирование особо опасного. Камера предварительного заключения. Код повышенного риска. Рация отозвалась почти сразу. Короткое подтверждение. Дежурный задал пару стандартных вопросов, отметил характер задержанного, попросил держать дистанцию и не снимать ограничения до передачи. Вальдгард слушал, не открывая глаз. — Это излишне, — сказал он спокойно. Голос прозвучал ровно, без нажима, но в тесном салоне машины он почему-то оказался громче, чем следовало. Оба полицейских вздрогнули. — Что ты сказал? — резко спросил водитель, не оборачиваясь. — Подкрепление, — повторил Вальдгард. — Не нужно. Я не собираюсь убегать. Несколько секунд в салоне была только дорога и дождь. — Ты серьёзно сейчас? — хмыкнул второй, нервно. — После того, что мы видели? Вальдгард открыл глаза и посмотрел вперёд, сквозь прозрачную перегородку. — Бегут те, у кого есть куда, — ответил он. — Или от кого. У меня — ни того, ни другого. Водитель снова бросил взгляд в зеркало. На этот раз дольше. Потом отвернулся и тихо выругался. — Слышал? — сказал он напарнику. — Он ещё и философ. — Заткнись, — буркнул тот. — Мне от этого не легче. Он снова нажал на рацию. — Центральный, задержанный заявляет об отсутствии намерений к побегу, — сказал он официально. — Тем не менее прошу подтвердить усиленный конвой. Рация щёлкнула. — Принято. Подкрепление остаётся в силе. Не рискуйте. Полицейский выдохнул и откинулся на спинку. — Вот видишь, — сказал он, уже без злобы, устало. — Это не нам решать. — Я и не прошу, — спокойно ответил Вальдгард. — Просто констатирую. Машина свернула на более узкую улицу. Свет фонарей пошёл ровными полосами по стеклу. Где-то впереди уже виднелось здание участка — серое, утилитарное, без всякой архитектурной претензии. Место, где время тянется медленно и одинаково для всех. Вальдгард откинулся на сиденье. Стяжки тянули запястья, но он почти не обращал на это внимания. Это было… привычно. Не формой — состоянием. — Делайте, как положено, — добавил он после паузы. — Я дождусь. Полицейские переглянулись. Один из них кивнул — не ему, а себе. — Вот это, — сказал он тихо, — и пугает больше всего. Машина продолжала ехать. А он действительно не собирался бежать. Участок светился жёстким белым светом, который не имел ничего общего с безопасностью — только с контролем. Перед входом уже собралась толпа: зеваки, случайные прохожие, кто-то из местных, кто-то — явно не просто так. Пара людей с камерами крутились у ограждений, ловя углы, лица, любые детали. Полицейские оттесняли их, коротко, без церемоний, выставляя кордон. — Отойти за линию. — Камеры убрать. — Здесь не пресс-конференция. Кто-то возмущался, кто-то делал вид, что уходит, но продолжал снимать. Свет вспышек резал глаза. Машина остановилась. Дверь сзади открылась. Вальдгард вышел сам, без рывков. Его вывели осторожно — слишком осторожно, на взгляд любого, кто хоть немного понимал разницу между страхом и процедурой. Руки всё ещё стянуты пластиковыми стяжками, офицеры держались по бокам, один — чуть сзади. Проверяли взглядом каждый шаг, каждое смещение веса. Он заметил это и усмехнулся — устало, без насмешки. — Расслабьтесь, — сказал он негромко. — Я же сказал, что не побегу. Один из полицейских ничего не ответил, только сильнее сжал локоть. Второй бросил короткий взгляд в сторону толпы. — Это для вашей же безопасности, — буркнул он формально. Вальдгард остановился на секунду. Не сопротивляясь — просто остановился. Офицеры напряглись мгновенно. — Вот это? — он слегка приподнял сцепленные руки, показывая стяжки. — Куски пластика? Он посмотрел на них спокойно, почти с любопытством. — Вы правда думаете, что это — помеха? — спросил он. — Я сказал, что не побегу. Разве слова уже ничего не значат? Полицейские переглянулись. Ответа не было — потому что правильного не существовало. — Идём, — сказал старший наконец. — Просто… идём. Они двинулись к входу. Толпа зашумела, кто-то выкрикнул что-то неразборчивое, вспышка снова полоснула по лицу. Вальдгард не опустил голову. Не выпрямился нарочито. Просто шёл — как человек, который уже слишком много раз проходил через подобные двери, пусть и в других мирах, под другими знамёнами. У входа металлодетектор пискнул — ожидаемо. Дежурный что-то отметил в планшете, не глядя в лицо. Внутри пахло чистящими средствами и старой бумагой. Тишина была другой — глухой, административной. — Камера предварительного, — сказал кто-то. — Оформление — потом. Вальдгард кивнул сам себе. — Значит, ждём, — произнёс он тихо. Дверь за ним закрылась с сухим, окончательным звуком. Не тюремным — служебным. Таким, каким закрывают вопрос, не задаваясь им слишком долго. Снаружи продолжали шуметь люди и камеры. Внутри начиналось ожидание. Александера Спрингфилда оторвали от сериала. Это злило сильнее всего. Он как раз дошёл до серии, где сценаристы наконец перестали тянуть резину, и тут — вызов, шум, пометки «приоритет», дерганые голоса дежурных. Он выключил экран с раздражённым вздохом, накинул пиджак поверх домашней рубашки и вышел из кабинета уже в плохом настроении. — Если это не что-то уровня теракта, — буркнул он себе под нос, — кто-то у меня сегодня напишет объяснительную. В коридоре было слишком много людей. Слишком быстро расходились. Слишком тихо говорили. — Так, — сказал он вслух, не повышая голос, но так, что разговоры стихли. — Объясните мне, почему весь участок стоит на ушах. Дежурный начал что-то говорить — путано, с заходами издалека. Александер поморщился. — Без лирики. Кто. Что. Где. — Задержанный, сэр. Мужчина. Вооружён. Сопротивление при задержании отсутствовало, но… — Но — это слово для отчётов, — отрезал Спрингфилд. — Покажите. Он пошёл сам. Быстро, раздражённо, как человек, уверенный, что сейчас увидит очередной фарс. У камеры он остановился, скрестил руки на груди и посмотрел внутрь. И окончательно взбесился. — Вы издеваетесь? — сказал он медленно. — Вот ради этого вы подняли тревогу? В камере сидел невысокий мужчина. Футов 5, может 5 с половиной (~160см), не больше. Но широкий в плечах, плотный, тяжёлый — как куб из мяса и металла. Возраст — средний, неопределённый. Не старик, не молодой. Лицо спокойное, даже усталое. Обычный. Слишком обычный. — Это кто? — продолжил Александер. — Наёмник? Член банды? Очередной киберпсих, которых в этом городе на каждый квартал по десятку? Он повернулся к дежурному уже с откровенной злостью. — Из-за этого вы перекрыли район, вызвали подкрепление и устроили цирк с камерами?! Дежурный сглотнул. — Сэр… он… — Он что?! — резко спросил Спрингфилд. — Невысокий, коренастый мужик. Таких я за карьеру видел сотни. Вы что, первый день служите? — Сэр, — дежурный говорил тише, осторожнее, — по предварительным данным… задержанный убил двадцать два человека. В квартале Сатоши. Пауза. — Сколько? — переспросил Александер. — Двадцать два. Подтверждено визуально. Свидетели есть. Камеры частично. Спрингфилд снова посмотрел в камеру. Невысокий. Массивный. Сидит спокойно, спина прямая, руки на коленях. Не дергается. Не смотрит по сторонам. Не производит впечатления человека, который только что вырезал два десятка вооружённых людей. — Двадцать два… — медленно повторил он. Он раздражённо выдохнул, провёл рукой по лицу. — Прекрасно. Просто прекрасно. — Потом добавил жёстко: — Почему я узнаю это после того, как вы устроили панику? — Сэр, на месте… — начал дежурный. — Мне плевать на «на месте», — оборвал его Александер. — Есть протоколы. Есть порядок. Есть чёткая цепочка действий. Он снова посмотрел на задержанного. Тот поднял взгляд — не на стекло, не на камеру. Просто посмотрел вперёд. Взгляд был спокойный. Ни вызова, ни страха. Это Спрингфилду не понравилось. — Ладно, — сказал он наконец. — Оформляйте. Полная психооценка. Медики. Эксперты по имплантам. Допрос — утром. И чтобы ни одного слива. Ни одного, мать вашу! Он развернулся. — И запомните, — бросил он через плечо, — если выяснится, что вы снова сделали из мухи слона — головы полетят. Если же нет… — он не закончил фразу. Дверь камеры осталась за его спиной. И ни одна строка в протоколе не могла объяснить, как именно такой человек оставил за собой двадцать два трупа — и почему выглядел так, будто для него это был всего лишь ещё один дождливый вечер. Александер остался дежурить. Не потому что хотел — потому что домой сегодня было нельзя. Жена снова закатила сцену, длинную, вязкую, из тех, где претензии идут не списком, а фоном. В итоге он просто взял ключи, молча надел пиджак и ушёл, не хлопая дверью. Это был их негласный компромисс: он не орёт — она не швыряется посудой. Иногда. Участок к ночи выдыхался. Бумаги, экраны, дежурные отчёты — всё это шло фоном. Александер занял свой кабинет, закрыл дверь и первым делом включил сериал с того места, где его прервали. Звук — тихо. Свет — приглушённый. На столе — пакет с солёными орешками из автомата и банка сладкой газировки. Подчинённые знали: если Спрингфилд дежурит, лучше не отсвечивать. Он не был садистом и не был тираном — он был хуже. Он замечал всех. Если кто-то начинал слоняться без дела, путать протоколы или просто слишком часто попадался на глаза, Александер находил, чем его занять. Бумагами. Архивами. Сверками. Самыми скучными, липкими задачами, от которых не отмажешься. Поэтому участок работал по негласному правилу: всё штатно — и начальник тебя не видит. Дежурные переглядывались, передавали информацию шёпотом, старались не ходить мимо его кабинета без крайней необходимости. Даже кофе наливали аккуратнее. Александер хрустнул закуской, не отрывая глаз от экрана. — Ну давай… — пробормотал он, — скажи уже, что это был его брат-близнец… Сериал шёл. Жизнь текла. Бумаги ждали утра. Камеры были разделены решётками и стеклом так, что голоса проходили — намеренно. Тишина здесь была не абсолютной, а разрешённой: кто-то кашлял, кто-то шуршал, кто-то негромко матерился, думая, что его не слышат. — Эй, брат, — раздалось слева. — Ты вроде новенький. Голос был хриплый, усталый, но без злобы. Скорее… разговорчивый. Вальдгард повернул голову. — Возможно, — ответил он спокойно. — Ха, — усмехнулся голос. — Ты смешной тип. Я Том. Погоняло Кегля. — Вальдгард, — ответил он. Пауза. Потом — короткий, искренний смех. — Чё за имя такое, чувак? — спросил Том. — Это ты сам придумал или мать постаралась? — Второе, — сказал Вальдгард. — Но давно. — Ну, ладно, — Том хмыкнул. — Мне норм. В нашем районе и не такое слышал. Он помолчал пару секунд, будто прикидывая, стоит ли продолжать. Потом всё же заговорил снова, уже по-домашнему: — Слышь, ты вообще за что тут? Я вот за херню одну, даже стыдно рассказывать. А ты… — он понизил голос, — …ты выглядишь так, будто сюда не в первый раз. — В этот участок — впервые, — ответил Вальдгард честно. — Ага, — протянул Том. — Видали мы таких «впервые». Он вздохнул. — Кстати, креветки нынче говно, брат. Вот честно. Раньше в доках брали — огонь были. Сейчас всё перемороженное, резиновое. Я тут с одним барыгой базарил — говорит, нормальные остались только в районе терминалов, но там сука рынок жмут. Вальдгард слушал внимательно. Не из вежливости, скорее из привычки. — С лимоном лучше, — заметил он после паузы. — И без соусов. Тогда вкус остаётся. Том рассмеялся — уже громче. — Вот! — сказал он. — Я же говорил, ты нормальный. Все эти соусы — для тех, кто не чувствует, что жрёт. Он снова замолчал, но теперь тишина была другой — не неловкой. — Слушай, Вальд… как там тебя… — начал Том. — Ты не похож на психа. Серьёзно. Тут таких хватает, я знаю. Ты просто… уставший. Вальдгард не ответил сразу. — Возможно, — сказал он наконец. — Ну, держись, брат, — тихо добавил Том. — Тут ночь длинная. А разговор — иногда единственное, что не даёт свихнуться. — Согласен, — ответил Вальдгард. Том быстро разговорился. Слишком быстро — как это всегда бывает у людей, которым тишина давит сильнее решёток. Он говорил, не особо заботясь, слушают ли его вообще, просто выбрасывал слова, как пар из перегретого котла. — Слушай, брат, — начал он, — я тебе так скажу. Тут половина сидит ни за что. Эти… — он сплюнул в сторону, — …белые расисты только и ждут, кого бы в клетку загнать. Честных людей, понимаешь? Он говорил это уверенно, с привычной обидой, как давно выученный текст. Факт того, что Вальдгард в общем то тоже, был белым, его совершенно не смущал. Решётка между ними делала важную работу — по ту сторону цвета кожи теряли значение, оставался только статус: тоже задержанный. — Меня, прикинь, за мясо взяли, — продолжил Том. — Партию. Большую. Но это не кража, если подумать. Оно ж всё равно корпорациям принадлежало. А мясо сейчас — золото, брат. Цены видел? Так что я, по сути, перераспределял ресурсы. Он хмыкнул, довольный формулировкой. — А так я человек честный, — добавил он уже тише. — Просто жизнь такая, бля буду. Это была ложь. Грубая, небрежная, но сказанная без тени сомнения — как и все хорошие бытовые лжи. Он помолчал секунду, потом вдруг заинтересовался: — А тебя за что загребли, а? — спросил Том с искренним любопытством. — Не похож ты на мелкого воришку. На психа тоже… ну, без обид. Вальдгард сидел, прислонившись спиной к стене. Он не менял позу. Не напрягался. Даже голос не изменился. — Я убил двадцать два человека, — сказал он спокойно. Тишина упала резко. Как будто кто-то выключил фоновый шум. — …чё? — переспросил Том. — Двадцать два, — повторил Вальдгард так же ровно. — Вооружённых. В одном квартале. Прошло несколько секунд. Том не смеялся. Не шутил. Он даже не сразу вдохнул. — Ты… — он сглотнул, — …ты прикалываешься? — Нет. Ещё пауза. Где-то капнула вода. Кто-то далеко кашлянул. — Блядь… — выдохнул Том наконец. — Слушай, брат… если это шутка, то она хуёвая. — Согласен, не смешно — кивнул Вальдгард, хотя Том этого не видел. Том больше не болтал. Когда он заговорил снова, голос был другим — ниже, осторожнее. — Я, пожалуй… — он замялся, — …помолчу немного. Ночь длинная, да. — Как хочешь, — ответил Вальдгард. Тишина вернулась. Но теперь она была плотной, настороженной. Не дружеской. Утро пришло грубо. Грохот металла разорвал тишину — решётки, засовы, шаги тяжёлых ботинок. Свет вспыхнул резче обычного, будто нарочно били по глазам. Вальдгард открыл их сразу, без суеты, сел на койке и спокойно посмотрел на коридор. — Подъём. Лицом к стене. Руки за спину. Голоса были жёсткие, выученные. Оружие держали открыто, демонстративно. Не потому что нужно — потому что можно. Вальдгард подчинился. Медленно. Чётко. Ни слова. — Вам разъясняются правила содержания, — начал конвоир, зачитывая монотонно, будто это был не человек, а приложение. — Запрещены любые попытки сопротивления, контакты с другими задержанными без разрешения, повреждение имущества… Слова скользили мимо. Он слушал не содержание — интонации. Здесь не было профессиональной холодности. Здесь было раздражение. И что-то ещё — удовольствие от контроля. Его вывели из камеры резко. Один толкнул в плечо, другой дёрнул за локоть сильнее, чем требовалось. Пластиковые стяжки снова врезались в запястья. — Двигайся, — коротко бросили. Вальдгард двигался. По коридору, под камерами, под взглядами. Он не сопротивлялся и не ускорялся. Это, кажется, злило их больше всего. Из соседней камеры раздался хриплый голос, ещё сонный, но уже злой: — Эй! — это был Том. — Вы чё, суки, делаете? Так людей таскать? Проклятые псы корпоратов! Простых людей давите, а потом удивляетесь! Один из конвоиров даже не повернулся. — Заткнись черномазый, — сказал он спокойно, почти лениво. — Ещё слово — и оформим нарушение. — Да пошёл ты нахуй, легавый! — не унимался Том. — Система гнилая, вы все— Удар дубинкой по решётке прозвучал громко, как выстрел. — Я сказал — заткнись. Вальдгард шёл дальше. Он не обернулся. Не потому что не хотел — потому что это ничего бы не изменило. Идя по коридору, он отметил машинально: шаги конвоиров сбиты, дыхание учащённое. Они были напряжены. И старались это спрятать под грубостью. Дверь впереди открылась. Дальше был другой отсек. Другие правила. Другая часть кампании. — Шевелись, — снова сказали ему. Он шевельнулся. И если бы кто-то внимательно посмотрел ему в лицо в этот момент, то увидел бы странную вещь: не страх, не злость, не покорность — а спокойное, почти привычное принятие. Комната для допросов была стандартной до тошноты. Бетонные стены, металлический стол, два стула и свет сверху — слишком яркий, чтобы чувствовать себя спокойно, и слишком ровный, чтобы можно было спрятаться в тени. Всё здесь создавалось с одной целью: медленно давить на человека ощущением стерильного, безликого контроля. Его усадили без церемоний. — Куртку снимай. Вальдгард подчинился спокойно. Куртку забрали сразу, быстро проверили швы, карманы, подкладку. Потом ещё раз. Уже внимательнее. Пальцы конвоиров двигались резко и нервно, словно они сами не понимали, чего именно ищут. Его развернули, проверили пояс, ботинки, провели сканером вдоль позвоночника, потом повторили всё руками — будто приборам не доверяли. Наручники защёлкнулись на запястьях с тяжёлым металлическим щелчком и ушли цепью в крюк под столом. Железо к железу. Надёжно. Один из конвоиров сглотнул, разглядывая линии имплантов под кожей, массивную шею, плечи, слишком плотную для обычного человека мускулатуру. — Твою мать… — вырвалось у него почти шёпотом. Второй хотел усмехнуться, но получилось плохо. — Да он весь из хрома… Последние слова прозвучали уже без бравады. Вальдгард никак не отреагировал. Даже не посмотрел на них. Его внимание задержалось на столешнице — на старых царапинах, следах ударов и тёмных пятнах, которые так и не смогли отмыть до конца, словно именно это занимало его сейчас больше, чем собственный арест. — Сиди здесь, — бросил один из конвоиров. Дверь закрылась. Щёлкнул замок и комната осталась с ним наедине. Перед ним было зеркало. Большое, идеально чистое, аккуратно вмонтированное в стену. Для обычного человека — просто стекло. Для него — нет. Он видел тепловые следы. Смазанные силуэты за стеклом. Два человека, затем появился третий. Один стоял ближе остальных, прислонившись плечом к стене; отпечаток тепла ещё не успел раствориться. Второй слишком часто переносил вес с ноги на ногу. Нервничает. У третьего дыхание было неровным — короткие вдохи, слишком ритмичные. Маг поднял взгляд и посмотрел прямо в зеркало. Не вызывающе. Не демонстративно. Просто посмотрел. — Один из вас курит слишком много, — спокойно произнёс он. — Второй нервничает уже минуту. А третий старается не смотреть мне в лицо. Тепловые силуэты за стеклом замерли. — Можете не прятаться, — добавил Вальдгард. — Я всё равно вас вижу. Несколько секунд за зеркалом никто не двигался. Он едва заметно усмехнулся. — Не переживайте. Я прикован. И, как у вас принято говорить… сотрудничаю. Он откинулся назад настолько, насколько позволяли наручники. Цепь натянулась, и закреплённый под столом крюк тихо скрипнул в бетоне. Один раз. Этого звука оказалось достаточно, чтобы за зеркалом кто-то резко перестал двигаться. Вальдгард закрыл глаза. Оставалось ждать, а ждать он умел лучше многих. Дверь открылась спустя несколько минут. Не резко — с тем самым осторожным звуком, который издают люди, привыкшие входить в комнаты, где им не рады. Следователь вошёл один. Без конвоя. Без демонстративной руки на кобуре. Это было осознанное решение, и Вальдгард отметил его сразу. Мужчина закрыл дверь, проверил, как защёлкнулся замок, и только после этого сел напротив. Средних лет. Аккуратная куртка, тёмная рубашка, следы недосыпа под глазами. Лицо человека, который слишком долго работает с чужими жизнями и уже давно перестал удивляться, но ещё не успел окончательно превратиться в машину. Он положил на стол планшет и папку. Не торопился их открывать. — Доброе утро, — произнёс он ровно. — Детектив Кристиан Харпер. Я веду ваше дело. Вальдгард медленно кивнул. Без вызова. Без подобострастия. Харпер начал зачитывать права. Голос был спокойным, профессиональным, без механической монотонности. Было видно — он делает это не для галочки. Он привык соблюдать процедуру даже тогда, когда ненавидит человека напротив. — Вам понятны ваши права? — Да. — Вы готовы отвечать на вопросы без присутствия адвоката? — Пока — да. Харпер сделал пометку. Кончик стилуса чуть сильнее надавил на экран, чем требовалось. — Тогда перейдём к сути. Он раскрыл папку. — Вы обвиняетесь в совершении множественных актов насильственной смерти. По предварительным данным — двадцать два эпизода. Место — квартал Сатоши. Временной промежуток — между двадцать первым и двадцать вторым часами. Использовались холодное оружие и физическая сила. Имеются свидетели, видеозаписи и материальные следы. Он поднял взгляд. — Вы понимаете, в чём вас обвиняют? — Понимаю. Харпер слегка прищурился. — Хотите что-нибудь добавить до начала допроса? Вальдгард посмотрел в зеркало. Силуэты за ним всё ещё были там. Слушали. — Да, — сказал он наконец. — Уточнение. — Слушаю. — Это были не эпизоды. Это было одно событие. Непрерывное. На этот раз Харпер не сразу сделал пометку. Всего на секунду задержал взгляд. Потом всё же кивнул. — Хорошо. Тогда начнём сначала. Он сложил руки на столе. — Назовите полное имя. — Вальдгард. — Полное имя. Вальдгард некоторое время молча смотрел на него. — Других у меня давно нет. И в комнате стало чуть тише, чем позволяла акустика бетона. Харпер медленно вдохнул. Так же медленно выдохнул. Лицо он держал хорошо. Профессионально. Но напряжение уже появилось — пока ещё совсем небольшое, почти незаметное для обычного человека. Для Вальдгарда — очевидное. — Имя и фамилия, как указано в документах, — повторил Харпер чуть жёстче. — Вальдгард Стонеро. Если вам так удобнее. Стилус снова коснулся экрана. — Род занятий. — В настоящий момент? — В настоящий и в прошлом. — Сейчас — солдат удачи. Ранее — командующий армией Запада. Стилус замер. — …Чем? — переспросил Харпер, не поднимая глаз. — Армией. Западной. Харпер медленно поднял голову и впервые посмотрел на него по-настоящему внимательно. Долго. — Давайте без литературных образов, — сказал он наконец. — Род занятий по документам. — Я вам его уже назвал. Харпер откинулся назад. Он вдруг заметил, что уже второй раз перечитывает одну и ту же строчку на экране. Это ему не понравилось. — Хорошо. Возраст. — Четыреста пятьдесят два года. На этот раз стилус остановился окончательно. — Простите? — Четыреста пятьдесят два. Плюс-минус несколько месяцев. Я давно перестал считать точно. Повисла пауза. Не тяжёлая. Хуже. Та, в которой человек пытается решить, имеет ли смысл происходящее вообще. — Вы считаете это смешным? — спросил Харпер. — Нет. Ответ прозвучал слишком спокойно. Харпер резко поднялся. Стул скрипнул по полу. — Вы понимаете, где находитесь? — Да, — ответил Вальдгард сразу. — Полицейский участок. Комната для допросов. За зеркалом сейчас трое наблюдателей. Двое вооружённых офицеров в коридоре. Он чуть наклонил голову. — Я стараюсь уважать местные процедуры. За зеркалом кто-то резко двинулся. Харпер замер на секунду. Только на секунду. Но этого хватило. — У нас здесь двадцать два трупа, — произнёс он уже громче. — Двадцать два. А вы сидите напротив меня и рассказываете сказки про армии и возраст, который бывает только у зданий. Вальдгард смотрел на него спокойно. Почти с сочувствием. — Вы спросили. Я ответил. — Вы издеваетесь. — Нет. — Думаете, вас признают невменяемым? — Я вообще не думаю о результате, детектив. Я констатирую факты. И именно это раздражало Харпера сильнее всего. Не ложь и не абсурд. Полное отсутствие попытки защититься. — Место рождения, — процедил он. — Ихрония. Город Сан-Мартин. Двести сорок первый год второй эры. Планшет захлопнулся резче, чем следовало. — Всё. Хватит. Харпер прошёлся по комнате, затем резко развернулся. — Либо вы прекращаете этот цирк, либо я передаю вас психиатрам. И поверьте, тогда вам будет уже не до ваших фантазий. Вальдгард слегка наклонил голову. — Делайте, как считаете нужным. Я здесь не для того, чтобы вас убеждать. Харпер несколько секунд молча смотрел на него. И впервые за весь разговор понял, что не знает, что отвечать. — Тогда зачем вы здесь? — спросил он наконец. — Потому что меня привели. Снова тишина. Харпер смотрел на него тяжело, со злостью — и с чем-то ещё, что пока не хотел признавать даже самому себе. — Я работаю с психами, маньяками и лжецами каждый день, — произнёс он холодно. — И все они думают, что умнее системы. Он снова сел. — А система всегда умнее. — Возможно, — спокойно ответил Вальдгард. — Но она моложе. В комнате впервые стало заметно, что опытный следователь действительно не знает, что говорить дальше. Это было последней каплей. Харпер резко нажал кнопку на стене. — Перерыв, — бросил он. — Мне нужно остыть. А вам — подумать, хотите ли вы продолжать этот спектакль. Дверь открылась. В комнату заглянули силуэты. Вальдгард остался сидеть, прикованный к крюку, спокойный, как камень на дне реки. Харпер вышел в коридор и выругался так, как не ругаются при подчинённых. Коротко, зло, вполголоса, но с таким нажимом, будто слова могли кого-то ударить. — Да твою же мать, ебаный клоун… — он провёл рукой по лицу. — Цирк какой-то. Он дошёл до автомата, ткнул кнопку, дождался, пока пластиковый стакан наполнится жидким, пережжённым кофе, и сел за стол у стены. Сделал глоток — поморщился, но допил. Привычка. В голове крутились ответы задержанного. Не как показания — как занозы. Командующий армией Запад. 452 года. Ихрония. Сан-Мартин. Вторая эра. Бред. Чистый, книжный, слишком системный, чтобы быть случайным, и слишком цельный, чтобы быть импровизацией. Но именно это и бесило — хорошие психи всегда звучат убедительно, пока не начинаешь проверять факты. — Не было таких стран… — пробормотал Харпер себе под нос. — Не было. Он сделал ещё глоток и посмотрел в планшет, открыв быстрый поиск. Пусто. Разумеется, пусто. Ни совпадений, ни архивов, ни старых геобаз. Даже намёков. — Отлично, — тихо сказал он. — Значит, псих. Он как раз собирался допить кофе, когда рядом остановились шаги. Не тяжёлые — уверенные. Он поднял голову. — Детектив Харпер? Перед ним стояла женщина в форме сержанта. Тёмные волосы убраны, лицо спокойное, взгляд прямой, без суеты. Из тех, кто не торопится делать выводы, потому что знает — они никуда не убегут. — Сержант Натали Де Сильва, — представилась она. — Психологическая служба. Харпер кивнул и жестом указал на стул. — Рад, что вы пришли, — сказал он без улыбки. — У меня там… экземпляр. Натали села, скрестила ноги, посмотрела на него внимательно. — Мне сказали, вы ждёте эксперта, — заметила она. — Что происходит? Харпер хмыкнул. — Подозреваемый несёт полную ерунду. Не просто бред — структурированный бред. Армии, которых не существует. Страны, которых не было. Возраст, который невозможен даже с учётом хрома и регенерации. — Он агрессивен? — спросила она. — Нет, — Харпер поморщился. — Вот в том-то и проблема. Абсолютно спокоен. Не защищается. Не играет. Не давит. Просто отвечает, будто читает, блять газетку с утра. Натали на секунду задумалась. — И при этом, — продолжил он, — двадцать два трупа. За один вечер. Свидетели, видео, баллистика. Это не фантазия. Это факт. Она медленно кивнула. — Вы считаете, что он симулирует, чтобы уйти в невменяемость? — Либо так, — сказал Харпер, — либо у него самый аккуратный психоз, который я видел за всю карьеру. Натали слегка прищурилась. — А вы? — Я считаю, — сказал Харпер медленно, — что он не врёт. — И именно поэтому мне это не нравится. Натали встала. — Тогда пойдёмте посмотрим, — сказала она. — Лжецы обычно хотят, чтобы им верили. А настоящие психи… — она сделала паузу, — …обычно хотят, чтобы их услышали. Харпер допил кофе и поднялся. — Добро пожаловать в цирк, Натали. — Посмотрим, — ответила она спокойно. — Кто тут клоун. Дверь закрылась за ними мягко, почти вежливо. Свет всё тот же — ровный, без теней. Комната допросов снова стала маленькой и замкнутой, будто нарочно сжималась вокруг троих. Харпер остался у стены. Не сел. Скрестил руки, прислонился плечом к бетону. Он не собирался вмешиваться — по крайней мере, сначала. Натали подошла к столу и села напротив Вальдгарда. Не торопясь. Не раскладывая планшет сразу. Она посмотрела на него внимательно, не в упор, а чуть сбоку — так смотрят люди, привыкшие читать не слова, а паузы между ними. — Доброе утро, — сказала она спокойно. — Меня зовут Натали Де Сильва. Я психолог при участке. Вальдгард чуть склонил голову. — Рад знакомству, сержант, — ответил он. Голос ровный, без нажима. — Надеюсь, утро у вас началось лучше, чем у меня. Это было сказано без иронии. Скорее — как констатация. Натали отметила это и едва заметно кивнула. — Начнём с простого, — сказала она. — Назовите ваше имя. — Вальдгард Стонеро, — ответил он сразу. — К вашим услугам. Вот это «к вашим услугам» прозвучало странно. Не заискивающе. Не формально. Скорее… старомодно. Натали не сделала пометки сразу. Она просто посмотрела на него ещё несколько секунд. — Вы всегда так представлялись? — спросила она. — Да, — сказал Вальдгард. — Когда то, это имело значение. — А сейчас? — Сейчас — это вежливость. Попробуйте, интересное умение. Харпер едва слышно хмыкнул у стены, но промолчал. Натали слегка наклонилась вперёд. — Вальград, — повторила она, аккуратно пробуя имя на слух. — Вы понимаете, что ваши ответы выглядят… необычно? — Понимаю, — кивнул он. — Но я не вижу смысла их упрощать. Это не сделает их ближе к правде. — А вы уверены, что именно правду мы сейчас обсуждаем? — мягко спросила она. Он посмотрел на неё внимательно. Не оценивающе — вдумчиво. — Для вас правда — это то, что укладывается в ваши базы данных, — сказал он. — Для меня — то, что я прожил. Эти два множества редко пересекаются. Натали выдержала паузу. Дала словам повиснуть. — Хорошо, — сказала она наконец. — Давайте не будем спорить о терминах. Я хочу понять вас, а не поймать на противоречии. Она сделала жест рукой — открытый, приглашающий. — Скажите, кем вы себя считаете? Вальдгард задумался. Впервые — по-настоящему. — В данный момент? — переспросил он. — Да. — Человеком, — ответил он после паузы. — Который слишком долго не имел права на слабость. Натали чуть приподняла брови. Это был не ответ из учебника. — А раньше? — продолжила она. — Солдатом. Командиром. Магом, — добавил он спокойно, будто перечислял профессии вроде плотника или врача. Харпер резко выпрямился. — Вот, — сказал он, не выдержав. — Снова. Натали подняла ладонь, не глядя на него. — Я слышу, детектив. Она снова посмотрела на Вальдгарда. — Когда вы говорите «маг», — уточнила она, — что вы имеете в виду? — Человека, который умеет делать то, что не должен уметь никто, — ответил он. — И платит за это слишком высокую цену. — Это метафора? — спросила Натали. — Иногда, — сказал он. — Иногда — нет. Она кивнула, будто приняла это к сведению, и задала следующий вопрос: — Вы осознаёте, что убили двадцать два человека? — Да. — Вы сожалеете? Вальдгард ответил не сразу. Он посмотрел на стол, на наручники, на металл крюка. — Я сожалею, что дошло до этого, — сказал он наконец. — Но не о том, что они умерли. Харпер выругался тихо, сквозь зубы. — Почему? — спросила Натали, не повышая голоса. — Потому что в тот момент они были угрозой, — ответил он. — А я… — он сделал паузу, — …плохо переношу угрозы, когда нестабилен. — Нестабилен как? — уточнила она. — Как человек, который видел слишком много войн и слишком мало покоя, — сказал он. Натали откинулась на спинку стула. Сложила руки. — Вы понимаете, — сказала она медленно, — что с точки зрения современной психиатрии ваши утверждения могут быть расценены как грандиозный бред с элементами мессии и хроно-диссоциации? — Понимаю, — кивнул Вальдгард. — Это удобные слова. Они позволяют не задавать лишних вопросов. Она смотрела на него долго. Потом вдруг спросила: — А вы хотите, чтобы вам поверили? Он удивился. По-настоящему. — Нет, — ответил он честно. — Это ничего не изменит. — Тогда чего вы хотите? — тихо спросила Натали. Вальдгард встретился с ней взглядом. — Чтобы меня слушали внимательно, — сказал он. — Даже если вы решите, что я безумен. Комната снова погрузилась в паузу. Харпер смотрел на них с растущим раздражением — и с чем-то ещё. С тем чувством, когда привычные ярлыки перестают работать. Натали наконец кивнула. — Хорошо, Вальград, — сказала она. — Тогда продолжим. Не спеша. Она открыла планшет. — Расскажите мне про Ихронию. Натали перевела взгляд на Харпера. Тот стоял у стены, напряжённый, с сжатыми челюстями, и явно был на грани того, чтобы снова вмешаться. — Детектив, — сказала она спокойно. Не приказом. Не по званию. — Мне нужно с ним поговорить. Без давления. Просто… по-человечески. Выйдите, пожалуйста. Харпер уставился на неё так, будто она предложила оставить дверь открытой. — Он издевается, сержант, — процедил он. — Ты это видишь. — Вижу, — кивнула Натали. — Или считаю, что вижу. Но если он психотик, ваше присутствие только усилит защиту. Если симулянт — тем более. Дайте мне десять минут. Формально он был старше по званию. Неформально — понимал, что она права. Это злило ещё сильнее. Он пожал плечами. — Делай, что хочешь. Развернулся и вышел, хлопнув дверью сильнее, чем требовалось. Замок щёлкнул. За зеркалом тепловые силуэты сместились — теперь их стало меньше. В комнате стало тише. Не физически — психологически. Натали выдохнула и снова посмотрела на Вальдгарда. Теперь — без свидетелей, без игры в процедуру. — Хорошо, — сказала она мягко. — Вернёмся к Ихронии. Она сложила руки на столе, не скрещивая — жест открытый. — Я сразу скажу честно: я считаю, что это вымысел. Конструкция. Возможно, сложная, возможно, проработанная, но вымысел. Мне важно понять зачем он вам. Вальдгард не обиделся. И не защищался. — Это справедливое предположение, — сказал он. — Я бы на вашем месте думал так же. — Тогда расскажите, — попросила она. — Не как истину. Как историю. Он чуть улыбнулся. Не весело — тепло. Почти незаметно. — Ихрония была страной у подножия хребта Этура, — начал он. — Горы там высокие, серые, с вечными снегами наверху. Они защищали нас с севера. С юга — океан. Солёный воздух, ветра, туманы по утрам. Натали слушала, не перебивая. Отмечала про себя: речь связная, без скачков, без давления на слушателя. Не похоже на острую фазу. — Формально мы были сателлитом Казад-Ангорда, — продолжил он. — Большой державы. Наследника Империи, если хотите. Мы платили дань, давали солдат, открывали порты. Зато нас почти не трогали. — Классическая зависимая территория, — заметила Натали. — Очень удобно. — Именно, — кивнул Вальдгард. — Но жить там было… хорошо. Земля плодородная. Виноградники — лучшие в регионе. Террасы, уходящие вниз к морю. Осенью воздух был сладкий от брожения. Я до сих пор помню этот запах. Он на секунду замолчал. Не потерял нить — просто позволил паузе быть. — Я там родился, — добавил он. — В Сан-Мартине. Небольшой город, портовый. Белый камень, красная черепица. Много солнца. Натали сделала пометку. Не потому что верила — потому что материал был цельным. — Я думаю вы осознаете, — сказала она осторожно, — что подобная детализация часто встречается у людей с хорошо развитым фантазийным мышлением? — Да, — согласился он. — Или у людей с памятью. Она прищурилась, но не спорила. — Вы описываете страну так, — продолжила она, — будто она для вас эмоционально значима. Как якорь. — Потому что так и есть, — ответил Вальдгард. — Это мой дом. Она откинулась на спинку стула, внимательно глядя на него. — Знаете, — сказала она, — что с точки зрения психологии это может быть ретроспективной конструкцией? Идеализированное прошлое. Компенсация утраты. Вы — солдат удачи, вы живёте в насилии, в нестабильности. Мозг мог создать мир, где всё было иначе. — Мог, — согласился он. — Но не создал. — Откуда вы знаете? — спросила она. Он посмотрел на неё внимательно. Не как на врача — как на человека. — Потому что там было и плохо, — сказал он. — Очень часто. Голод. Войны. Политика. Я не романтизирую. Я просто помню. Натали замолчала. Это было… неудобно. Люди, которые лгут, обычно делают прошлое либо слишком светлым, либо слишком тёмным. — Вы не пытаетесь убедить меня, — заметила она. — Нет, не пытаюсь. Я знаю, что вы мне не поверите, — ответил он. — Но вы спросили. Я ответил. Она кивнула. — Хорошо, Вальград, — сказала она тихо. — Допустим, Ихрония — это вымысел. Очень хорошо проработанный. Тогда следующий вопрос. Она наклонилась чуть вперёд. — Зачем вам он сейчас? Вальдгард задумался. Долго. По-настоящему. — Чтобы не забыть, кем я был до того, как стал тем, кем вы меня видите, — сказал он наконец. Натали смотрела на него внимательно, уже не как на симулянта, но и не как на пациента, которому можно поставить галочку. Крепкий орех, — подумала она. Натали несколько секунд молчала. Не играла в паузу — действительно собиралась с мыслями. Затем медленно убрала планшет в сторону. Жест был почти демонстративным, как будто она сознательно снимала между ними профессиональный барьер. — Хорошо, — сказала она наконец. — Попробуем иначе. Вальдгард чуть склонил голову. — Это уже звучит опасно. Натали не улыбнулась. — Я не пытаюсь вас поймать на противоречии, Вальград. И не пытаюсь доказать, что вы сумасшедший. Честно говоря… — она сделала короткую паузу, — …это было бы слишком просто. Он смотрел на неё внимательно, спокойно, без той настороженности, к которой она привыкла на допросах. Большинство людей в таких комнатах либо защищались, либо нападали, либо пытались понравиться. Этот — нет. Он вообще не выглядел человеком, которому было важно, что о нём подумают. И это постепенно начинало раздражать её сильнее, чем она ожидала. — Военные, особенно те, кто слишком долго живёт в насилии, редко ломаются сразу, — продолжила Натали. — Обычно психика делает это аккуратнее. Создаёт внутреннюю систему, где боль получает смысл. Где всё пережитое становится частью чего-то большего. Иначе человек просто не выдерживает. Вальдгард молчал. Натали поймала себя на том, что говорит медленнее, осторожнее подбирает слова. Не потому что боялась. Потому что впервые за долгое время ей не хотелось звучать как дешёвый учебник. — Иногда это религия. Иногда идея. Иногда прошлое, которого никогда не существовало. Это не слабость. Это способ выжить. — Вы говорите это не только мне, — спокойно произнёс Вальдгард. Она нахмурилась. — Простите? — Про конструкции. Про необходимость отпустить прошлое. Про миры, которые разум строит вокруг боли. Он чуть наклонил голову. — Вы уже говорили это кому-то раньше. И это не помогло. Тишина в комнате стала плотнее. Натали неожиданно почувствовала раздражение. Не из-за самих слов — из-за того, насколько спокойно они были сказаны. Без дешёвой проницательности. Без попытки ударить. Как наблюдение. — Вы сейчас пытаетесь анализировать меня? — спросила она чуть жёстче. — Нет, — ответил он. — Просто слушаю. И почему-то именно это прозвучало неприятнее всего. Она откинулась на спинку стула и впервые за разговор позволила себе несколько секунд просто смотреть на него молча. На спокойное лицо, на тяжёлые руки в наручниках, на взгляд человека, который сидел в комнате допросов так, будто бывал в местах значительно хуже. А потом вдруг поймала себя на странной мысли. Он ни разу не попытался убедить её. Ни разу. Не спорил по-настоящему. Не давил. Не защищал свою историю так, как обычно защищают бред или ложь. Он просто отвечал на вопросы. И именно это начинало разрушать её профессиональную дистанцию. — Хорошо, — сказала Натали тише. — Тогда прямо. Я считаю, что Ихрония — это защитная конструкция. Очень сложная, очень детальная, но всё же конструкция. Мир, в котором вы объясняете себе всё, что с вами произошло. — Справедливое предположение, — спокойно кивнул Вальдгард. Она чуть прищурилась. — Но? Он посмотрел на цепь под столом, на металл наручников, затем снова поднял взгляд на неё. — Вы думаете, я придумал целый мир, чтобы не чувствовать боль? Натали не ответила. Вальдгард едва заметно усмехнулся — устало, почти мёртво. — Сержант… если бы это работало, я был бы самым счастливым ублюдком из всех, кого вы встречали. После этих слов Натали неожиданно поняла, что не знает, что отвечать дальше. Не потому что поверила ему, а потому что фраза прозвучала слишком человечески. Без пафоса. Без желания впечатлить. Как признание человека, который слишком давно устал. Она машинально потянулась к планшету, собираясь сделать пометку, и только сейчас осознала, что уже несколько минут ничего не записывает. Она просто слушает. Это ей не понравилось. — Вы очень последовательны, — произнесла она осторожно. — Вы так считаете? — Опасно последовательны. — Обычно так говорят про людей, которых неудобно классифицировать. Натали выдохнула через нос и покачала головой. — Нет. Так говорят про людей, которые слишком хорошо выстраивают собственную мифологию. — А вы? — спокойно спросил Вальдгард. — Вы никогда не строили свою? Вопрос прозвучал тихо. Почти мягко. Но Натали почувствовала его физически. — У всех людей есть внутренние конструкции, — ответила она уже менее уверенно. — Это нормально. — Нет, — сказал Вальдгард. — У всех людей есть вещи, без которых они перестают понимать, зачем вообще просыпаться по утрам. Он смотрел на неё спокойно, и от этого взгляда становилось не по себе. Не потому что в нём была агрессия. Потому что в нём было слишком много понимания. — У вас это работа, — продолжил он. — Попытка чинить людей, которых уже давно перемолола система. У Харпера — контроль. У тех идиотов за зеркалом — оружие и инструкции. Он слегка наклонил голову. — А у меня была Ихрония. Натали почувствовала, как внутри что-то неприятно сдвинулось. Это была не вера. Хуже. Эмпатия. Профессионально опасная, почти унизительная вещь. Она резко открыла планшет, будто пытаясь вернуть себе ощущение дистанции. — Вы понимаете, насколько убедительно это звучит? — спросила она. — Да. — И вас это не пугает? — Нет. — Почему? Вальдгард некоторое время молчал. Затем ответил спокойно, почти устало: — Потому что люди всегда называют безумием то, что не помещается в их представление о мире. Это нормальная реакция. Я на неё не обижаюсь. Натали долго смотрела на него. Слишком долго. А затем вдруг поняла ещё одну вещь, от которой по спине прошёл неприятный холод. За весь разговор она ни разу не почувствовала себя умнее человека напротив. И это было неправильно. Она сделала паузу. Впервые — не профессиональную. — Мой отец погиб в Бахрейне, — сказала Натали тихо. — Не от пули. Не от взрыва. Он просто однажды не вернулся домой, хотя тело ещё ходило, говорило и даже пыталось жить дальше. Перестал различать, где находится. До последнего был уверен, что всё ещё на службе. Она смотрела не на Вальдгарда — в стол между ними. — Я знаю, как это выглядит. И я знаю, как это звучит. Поэтому я прошу вас… хотя бы сейчас… перестаньте строить вокруг себя этот мир. Вернитесь туда, где вы здесь. Вальдгард медленно подался вперёд. Цепь тихо звякнула, натянувшись под столом. Он оказался ближе, чем Натали ожидала, но в этом движении не было угрозы. Только сосредоточенность человека, который слишком внимательно слушал. — Натали, — произнёс он тихо, — вы правда думаете, что я прячусь? Она подняла на него взгляд. — Я думаю, что вы защищаетесь, — ответила она честно. Он смотрел ей прямо в глаза долго, спокойно, и от этого взгляда становилось не по себе сильнее, чем от любой ярости или крика. — Я ничего не выдумал, — сказал Вальдгард. — Ни Ихронию. Ни войны. Ни то, кем я был. Голос оставался ровным, но в нём появилась тяжесть, от которой комната словно стала теснее. — Я видел вещи, после которых люди перестают понимать, зачем вообще существует утро. Натали замерла. — Что значит — люди? — спросила она почти автоматически. — Именно это и значит, — ответил он. Тишина повисла между ними густой, вязкой массой. — Вы снова противопоставляете себя человечеству, — осторожно произнесла Натали. — Нет, — покачал головой Вальдгард. — Я говорю о различии. — Каком? — Опыта. Происхождения. Предела. Она выпрямилась. — Вы снова утверждаете, что не из этого мира. — Потому что это так. — Вы понимаете, что это один из ключевых признаков тяжёлого расстройства? Отделение себя от человечества. От реальности. Вальдгард кивнул спокойно. — Понимаю. Но вы путаете причину и следствие. Он наклонился чуть ближе, понизив голос — не заговорщически, а будто делился чем-то слишком тяжёлым для нормального разговора. — Я не стал таким, потому что считал себя не человеком. Я понял, что не отсюда, потому что слишком долго пытался остаться человеком там, где это было невозможно. Натали молчала. И хуже всего было то, что в его словах не чувствовалось ни мании величия, ни презрения к людям. Только усталость. Настоящая. — Если вы не отсюда, — спросила она наконец, — то откуда? Вальдгард некоторое время смотрел в стол, словно выбирая не слова — объём правды, который стоит произносить вслух. — Из мира, где магия — не красивые фокусы и не светящиеся жесты, — сказал он. — Там она похожа скорее на грязь под ногтями хирурга после тяжёлой операции. На инструмент, который почти всегда причиняет боль. Где война не заканчивается после подписания бумаги. Где люди жгут целые города только потому, что боятся того, чего не понимают. Он откинулся назад, позволив цепи ослабнуть. — Я не прошу вас верить мне, Натали Де Сильва. Я прошу вас не путать мой опыт с фантазией только потому, что он не помещается в ваши учебники. Она долго смотрела на него. Потом тихо спросила: — А если я всё равно обязана поставить диагноз? Вальдгард чуть усмехнулся. Не весело. Скорее устало. — Тогда поставьте. Вы ставите диагнозы так же, как я когда-то выносил приговоры. Он посмотрел на наручники. — Разница меньше, чем вам кажется. В комнате повисла тяжёлая тишина. Натали медленно выдохнула. — Вы не похожи на моего отца, — сказала она наконец. — Жаль, — ответил Вальдгард спокойно. — Значит, я зашёл дальше. Она хотела ответить — профессионально, жёстко, вернуть разговор обратно в рамки анализа, — но он уже продолжал. Не громко. Без давления. Так говорят люди, которым давно не нужно никого убеждать. — Вы уверены, что всё в порядке с вами, сержант? Натали ощутила это мгновенно. Не как угрозу. Как лёгкое смещение опоры под ногами. — Со мной? — переспросила она. — С вашими допущениями. С тем, что вы называете нормой. С пределом того, что считаете возможным. Она уже открыла рот для возражения, но Вальдгард продолжил, и его голос стал другим — не рассказчика, а человека, который слишком долго носил воспоминания внутри себя. — Я видел битвы, где люди тонули стоя, потому что земля под ногами превращалась в кровь и грязь быстрее, чем они успевали падать. Видел крепости, простоявшие века, которые рушились за одну ночь не от осадных машин, а от существ, для которых камень — просто мягкая помеха. Натали слушала. Не потому что верила. Потому что не понимала, где именно должна перестать верить. — Я видел города без солнца, — продолжил он тихо. — Там небо похоже на крышку гроба, а свет дают только пожары и кристаллы, выращенные из боли. Видел, как демоны рвут ткань мира так же легко, как человек рвёт мокрую бумагу. Он сделал паузу. И Натали вдруг поймала себя на том, что пытается представить это не как бред пациента. Как воспоминание. И именно это испугало её по-настоящему. — Я шёл за душой женщины, которую любил, — сказал Вальдгард. — Через места, где память пытаются содрать с тебя вместе с кожей. Через миры, где сама реальность ненавидит всё живое. Он усмехнулся едва заметно. — И не потому, что был героем. Герои обычно умирают раньше. Пауза. — Я шёл потому, что не смог её отпустить. И этого оказалось достаточно, чтобы пройти дальше, чем должен проходить человек. Натали почувствовала, как пересохло во рту. — Вы понимаете, — сказала она осторожно, — что травма способна создавать невероятно сложные конструкции? — Травма разрушает конструкции, — ответил Вальдгард. — А не создаёт их. Он чуть повёл рукой. — Для вымысла во всём этом слишком много бесполезных деталей. Слишком много вещей, которые не помогают мне жить. Он посмотрел на неё спокойно. И от этого взгляда становилось тяжелее. — Всё исчезает, Натали, — сказал он тихо. — Люди. Города. Имена. Через достаточно времени, даже война становится пылью. На мгновение в его голосе появилось что-то почти человечески усталое. — Иногда мне кажется, что память существует только для того, чтобы медленно умирать вместе с теми, кто её хранит. Тишина после этих слов стала почти болезненной. Натали поняла, что не записывает уже очень давно. Планшет лежал перед ней бесполезным куском пластика. Она просто слушала. И это было профессионально недопустимо. — Вы говорите так, будто уже смирились, — произнесла она наконец. — Я смирился с тем, что память конечна, — ответил Вальдгард. — Но не с тем, что она была ложью. Он откинулся назад, позволяя цепи снова звякнуть. — Вы ищете расстройство. Это правильно. Это ваша работа. Но если вы сведёте всё к диагнозу, вам станет легче. И именно поэтому это будет ошибкой. — Почему? — спросила Натали. — Потому что тогда вам не придётся задавать следующий вопрос. — Какой? Вальдгард посмотрел ей прямо в глаза. — А если я прав — что это говорит о вас? О вашем мире. О границах того, что вы считаете реальностью только потому, что лично этого не видели. Натали медленно выдохнула. В голове всплыл отец. Его пустой взгляд. Учебники. Пациенты. И вдруг — короткая, почти паническая мысль: а если она всю жизнь лечила людей от вещей, которым просто не существовало названия? — Я не могу принять это как факт, — сказала она наконец. Голос всё ещё был ровным, но в нём появилась трещина. — Но я больше не могу просто отмахнуться. Вальдгард кивнул. С уважением. — Для начала этого достаточно. Он посмотрел на зеркало. На тепловые силуэты за ним. И снова на Натали. — Самое неприятное в безумии, сержант, — сказал он спокойно, — не то, что человек может оказаться сумасшедшим. Он слегка наклонил голову. — А то, что мир иногда оказывается гораздо больше, чем хотелось бы. Она молчала. Долго. И в этот момент она впервые задумалась не о том, что с ним не так, а о том, почему ей так важно, чтобы он оказался неправ. Натали поднялась слишком резко, будто тело решило закончить разговор раньше разума. Стул скрипнул по бетону, планшет едва не выскользнул из рук. Несколько секунд она просто стояла, глядя в стол перед собой, словно пыталась вспомнить, зачем вообще пришла сюда. Потом коротко постучала в дверь. — Перерыв, — сказала она глухо. Замок щёлкнул почти сразу. Свет коридора ударил в глаза резче, чем должен был. Натали вышла, не оборачиваясь. Шаги были ровными, но слишком быстрыми для человека, который полностью себя контролирует. Харпер ждал в нескольких метрах от двери, прислонившись к стене с бумажным стаканом кофе в руке. Увидев её лицо, он сразу выпрямился. — Что с тобой? Натали не ответила сразу. Она дошла до стены напротив, прислонилась к ней плечом и только тогда медленно выдохнула, будто всё это время забывала дышать. — Мне нужно пару минут. — Натали. Теперь в голосе Харпера не было раздражения. Только настороженность. Она покачала головой. — Он не похож на психотика. Харпер усмехнулся резко, зло. — Вот именно так они и работают. — Нет, Кристиан, ты не понял. Она впервые посмотрела ему в глаза, и Харперу это не понравилось сразу. Слишком собранный взгляд у человека, который явно только что потерял внутреннее равновесие. — Он не пытается убедить, — тихо сказала Натали. — Вообще. Ни разу. Он не защищает историю. Не держится за неё. Не ведёт себя как человек, который хочет признания своей правды. Харпер поставил стакан на подоконник чуть резче, чем требовалось. — Потому что он играет. — Нет. Слишком быстрый ответ. Натали сама это поняла и на секунду закрыла глаза. — Чёрт… я не знаю. Тишина затянулась. Где-то дальше по коридору переговаривались патрульные, шумела вентиляция, кто-то смеялся возле дежурной части — обычная жизнь участка продолжалась как ни в чём не бывало, и именно это почему-то казалось сейчас неправильным. Харпер смотрел на Натали всё тяжелее. — Он тебе в голову залез. Она резко повернулась. — Не говори со мной так. — А как мне, блять, говорить? — процедил Харпер. — Ты выходишь от него с лицом человека, который призрака увидел. Натали провела рукой по лицу. Усталый жест. Человеческий. — Я просто… не могу найти трещину. — Потому что ты её ищешь не там. Харпер уже заводился. Натали видела это слишком хорошо: напряжённая челюсть, короткие движения, дыхание, ставшее чуть тяжелее. — Он блять, манипулятор, — продолжил он. — Очень умный, очень спокойный. Таких ублюдков я видел десятки. — Нет, не видел. Харпер замолчал. Натали поняла, что сказала это слишком честно. Слишком уверенно. И именно это окончательно вывело его из себя. — Да твою мать… — он шагнул ближе. — Ты вообще слышишь себя? Он скормил тебе сказку про магов, демонов и другие миры, а ты стоишь здесь и рассуждаешь так, будто это хоть на секунду может быть правдой. Натали молчала. И это оказалось хуже любого ответа. Харпер почувствовал, как внутри поднимается то неприятное ощущение, которое появляется у людей, когда привычная реальность вдруг начинает шататься под ногами. — Нет… Нет, блять. Так не бывает. Он резко развернулся и пошёл обратно к двери. — Кристиан, не надо. Но он уже не слушал. Дверь допросной распахнулась с тяжёлым ударом. Вальдгард сидел там же, где и раньше. Спокойный. Неподвижный. Будто вообще не менял позы с момента их разговора. И именно это Харпера добило окончательно. — Ты сука думаешь, это смешно? — рявкнул он, подходя к столу. — Думаешь, я не видел таких, как ты? Вальдгард медленно поднял взгляд. Спокойный. Усталый. — Видели, — ответил он тихо. — Но не меня. — Заткнись нахуй! Харпер схватил его за ворот кофты и резко дёрнул вверх. И в этот момент произошло нечто, от чего внутри всё похолодело даже у стоящих в дверях офицеров. Вальдгард поднялся вместе со столом. Не рывком. Не напрягаясь. Просто привстал вслед за движением Харпера — и тяжёлый металлический стол, прикрученный к полу четырьмя анкерными болтами, жалобно треснул креплениями. Один из болтов издал сухой металлический щелчок. Второй медленно начал выходить из бетона. Всего на пару миллиметров. Но этого оказалось достаточно. Харпер замер. На долю секунды. И за эту секунду впервые по-настоящему понял: если человек напротив захочет — никакой комнаты допросов больше не будет. Вальдгард смотрел на него спокойно. Без угрозы. Без злобы. Это было хуже всего. — Детектив, — произнёс он ровно, — вам стоит отпустить меня. И от того, насколько спокойно это прозвучало, Харпер сорвался окончательно. Удар был резким, грязным, не профессиональным — просто вспышка злости. Кулак врезался Вальдгарду в лицо. Голова чуть качнулась в сторону. На губе выступила кровь. И Харперу внезапно стало хуже от того, что человек напротив выглядел не разъярённым. А бесконечно уставшим. Вальдгард медленно повернул голову обратно и посмотрел на него. Потом тихо усмехнулся. Без издёвки, почти печально. — Наконец-то, — сказал он. Харпер тяжело дышал. — Что?.. — Настоящая реакция, — спокойно ответил Вальдгард. — А не процедура. Это ударило сильнее кулака. — Да я тебе сейчас!!!… — Кристиан! Двое офицеров уже влетели в комнату. Один сразу схватил Харпера за плечо, второй встал между ним и столом. — Ты охуел?! — рявкнул первый. — Вы не понимаете, кто это! — Харпер почти сорвался на крик. — Он играет с вами! Со всеми вами! — Успокойся! — Да посмотрите на него! Но проблема была в том, что все уже смотрели. На стол. На треснувшие крепления. На цепь. На Вальдгарда, который сидел абсолютно спокойно, словно ничего особенного только что не произошло. И именно это пугало сильнее всего. Харпер дёрнулся вперёд снова. — Он должен сознаться по-настоящему! — Он уже сознался! — рявкнул второй офицер. — Остальное — дело суда, а не твоих кулаков! Харпера начали вытаскивать из комнаты. Он сопротивлялся ещё несколько секунд, потом всё же позволил увести себя в коридор, продолжая тяжело дышать сквозь сжатые зубы. Дверь закрылась. Тишина вернулась почти мгновенно. Вальдгард медленно выпрямился. Посмотрел на кровь на губе. Провёл по ней большим пальцем. Потом перевёл взгляд на дверь. — Люди всегда начинают злиться в один и тот же момент, — произнёс он тихо. Никто не ответил. — Когда понимают, что уже не уверены в себе. А в коридоре Натали сидела на скамье, сжимая планшет, и впервые за много лет не была уверена, что знает, кого именно сейчас защищает — пациента или мир от него. Харпер шёл к кабинету начальника быстро, почти маршевым шагом. Челюсть всё ещё была сжата, ладонь зудела после удара, и это злило его ещё больше. Он ненавидел, когда терял контроль — особенно на глазах у подчинённых. Он вошёл без стука. Спрингфилд сидел за столом, развалившись в кресле, перед ним — автоматный стакан с газировкой и экран с поставленным на паузу сериалом. Он поднял глаза с выражением человека, которого снова оторвали от единственного приятного за день. — Ну? — спросил он сухо. — Надеюсь, это стоило того. Харпер бросил папку на стол. — Мы взяли матерого психопата, — сказал он жёстко. — Хладнокровный. Убивает без эмоций. Получает от этого удовольствие. Он сам во всём признался. Двадцать два трупа. Спрингфилд не сразу ответил. Он открыл папку, пролистал пару страниц, хмыкнул. — Признался, значит, — протянул он. — Как удобно. Он поднял взгляд. — Ты в курсе, сколько на нём хрома? — спросил он. — Я не про количество. Я про стоимость. Харпер нахмурился. — И что? — А то, — Спрингфилд постучал пальцем по столу, — что его тело тянет на половину богатого квартала. Легально. По рынку. Не считая того, что часть железа вообще не из реестров. Он откинулся назад. — Такие «психопаты» не бегают по улицам просто так. — Это киберпсих, Александер, — резко ответил Харпер. — Классический. Грандиозный бред, мания величия, нулевая эмпатия. Он мне в глаза смотрел и рассказывал, что ему четыреста лет. — Мне плевать, сколько ему кажется, — отрезал Спрингфилд. — Меня интересует, кто в него столько вложил. Он встал. — Ты правда думаешь, что корпорации будут спокойно смотреть, как мы закроем актив на миллионы, не задавая вопросов? — Он человек, а не актив, — огрызнулся Харпер. Спрингфилд резко шагнул к нему. — В отчётах — да, — сказал он холодно. — В реальности — нет. Не с таким железом. Он ткнул пальцем в папку. — Если это психопат-одиночка, как ты говоришь, то объясни мне: первое — происхождение имплантов, второе — почему он до сих пор жив, и третье — почему он сам пришёл в камеру и не пытался уйти. Харпер молчал. — И ещё, — добавил Спрингфилд, — мне уже доложили, что ты полез к нему с руками. В допросной. Харпер дёрнулся. — Он провоцировал, это больной маньяк. — А ты повёлся, — спокойно сказал Спрингфилд. — Как зелёный. Он обошёл стол и встал напротив. — Ты хочешь закрыть дело? Я тоже. Но не так. Если этот тип — просто мясник, отлично, суд разберётся. Если нет — а всё указывает на «нет» — то нам нужен чистый процесс. — Он опасен, — процедил Харпер. — Его нельзя выпускать. — Его и не выпустят, — ответил Спрингфилд. — Но ты больше к нему не подходишь. Харпер резко поднял голову. — Что? — Ты отстранён от допросов, — повторил начальник. — Временно. Остынь. Напиши нормальный отчёт, без эмоций и слов «психопат» в каждом абзаце. Он сделал паузу и добавил: — И помни: если этот «псих» стоит больше, чем наш участок и пара соседних заодно, значит, он кому-то нужен. А это всегда усложняет жизнь. Харпер сжал кулаки. — Он убил людей, Александер, хладнокровно и без капельки сожалений! — И это мы докажем, Крис — кивнул Спрингфилд. — Законно. Без истерик. Он сел обратно и включил сериал. — Свободен, детектив. Харпер постоял ещё секунду, потом резко развернулся и вышел. А Спрингфилд смотрел в экран, но мысли были уже не там. — Столько хрома… — пробормотал он. — Вот же дерьмо. И впервые за ночь ему стало по-настоящему неуютно. Пара дней прошла вязко, одинаково. Вальдгарда кормили по расписанию — без изысков, но достаточно. Он ел спокойно, будто и здесь действовал армейский распорядок. Иногда его выводили, иногда — нет. Он не задавал вопросов. Это отмечали. С Томом он снова начал разговаривать. Тот, оправившись от первого шока, вернулся к привычному — философии улицы, рассуждениям о том, как «система всегда давит простых», как «если ты не корпорат, ты расходник». Вальдгард слушал и иногда отвечал — байками. Не про магию и миры, а про жизнь в целом: про долгие марши, про командиров-идиотов, про то, как война всегда продаётся как необходимость, а на деле оказывается привычкой. Том слушал, затаив дыхание. — Чувак, — говорил он потом с восхищением, — это как кино, но без тупых концовок. — В жизни редко бывают хорошие концовки, — отвечал Вальдгард. Натали взяла отгул. Официально — переутомление. Неофициально — ей нужно было время. Она не звонила, не писала отчётов, и Спрингфилд не стал давить. Он и сам не был уверен, что хочет читать её выводы прямо сейчас. Харпер тем временем рыл. Жёстко. Озлобленно. Он лез в базы имплантов, серые рынки, старые контракты, списки наёмников, архивы ЧВК. Ничего. Ни совпадений, ни похожих профилей. Часть железа в теле задержанного вообще не имела аналогов — не прототипы, не утечки, не военные линейки. Это бесило.