Глава 11 Обратный отсчёт
31 мая 2026 г., 06:03
Он припарковал машину у дома аккуратно, почти педантично, как делал всегда после операций. Заглушил двигатель, посидел секунду, глядя в темноту лобового стекла. Руки уже не дрожали. Это было плохим знаком, но он не стал заострять внимание. Дверь подъезда закрылась за ним мягко, с приглушённым щелчком. Внутри пахло чистящим средством, бетоном и чем-то домашним — чужими ужинами, чужой жизнью. Лифт уже ехал вниз.
В кабине было трое, кроме него: женщина лет тридцати с мальчиком, и мужчина постарше, в офисной куртке. Они посмотрели на Вальдгарда — не пристально, не подозрительно. Просто взгляд, который фиксирует необычное и тут же решает не задавать вопросов.
Пальто было испачкано.
Не демонстративно, но заметно. Тёмные пятна, подсохшие, с неровными краями. В плохом свете лифта они выглядели почти нормально.
Лифт поехал вверх.
Никто не говорил. Даже мужчина, который обычно кашляет или смотрит в телефон, стоял неподвижно, будто тишина была частью неписаного соглашения.
Мальчик тянул женщину за куртку. Настойчиво, по-детски.
— Мам, — сказал он громко, не понимая, что такое «неуместно». — Мам, смотри.
Женщина наклонилась к нему, тихо:
— Что такое, солнышко?
Мальчик ткнул пальцем в сторону Вальдгарда, без злобы, без страха — с чистым любопытством.
— Вон дядя, — сказал он. — Он пролил на себя томатный сок.
Вальдгард смотрел в отражение лифтовой стены. Он видел себя — кусками. Пальто. Лицо. Глаза, которые выглядели старше, чем вчера.
— А почему, — продолжил мальчик, — когда я пролил сок, папа меня наказал?
Тишина в лифте стала тяжёлой. Женщина замерла на долю секунды — ровно настолько, чтобы понять, что любое слово будет неправильным. Мужчина кашлянул и отвернулся к панели с кнопками, делая вид, что его это не касается.
Вальдгард медленно повернул голову и посмотрел на мальчика.
— Потому что ты ещё учишься, — сказал он спокойно. Голос был ровный, почти усталый. — А взрослым иногда разрешают выглядеть так, будто они ошиблись.
Мальчик нахмурился, обдумывая.
— А ты ошибся? — спросил он прямо.
Вальдгард подумал. Долго — по меркам лифта, но честно — по меркам своей жизни.
— Да, — ответил он. — Сегодня — да.
Женщина быстро притянула мальчика к себе, будто только сейчас вспомнила, что он задаёт вопросы незнакомым. Она улыбнулась Вальдгарду извиняюще, нервно.
— Простите, он… — начала она.
— Всё в порядке, — сказал Вальдгард. — Он спрашивает правильно.
Лифт остановился. Двери открылись. Они вышли первыми. Женщина бросила на него ещё один взгляд — короткий, оценивающий, и в нём не было страха. Только смутное ощущение, что она рада, что разговор закончился.
Вальдгард остался один. Лифт поехал дальше.
Он смотрел на своё отражение в зеркальной панели и вдруг понял, что пятна на пальто действительно выглядят как томатный сок. Если очень захотеть так думать.
— Спокойной ночи, — сказал он пустой кабине.
Ответа не было. Но впервые за долгое время
его это не тревожило.
Маг вошёл в квартиру и закрыл дверь за собой чуть сильнее, чем хотел.
Тишина внутри была почти идеальной. Не та тишина, что бывает в лесу, а та, что бывает в местах, где всё слишком правильно устроено.
Вальдгард снял пальто и без раздумий бросил его в корзину для белья, будто это была не одежда, а оболочка, которую нужно сбросить. Ткань упала тяжело, влажно.
Он разделся и пошёл в душ. Горячая вода ударила по коже сразу, без постепенности. Он стоял неподвижно, пока пар не заполнил пространство, пока мышцы не начали отпускать. Вода стекала по телу. Через несколько секунд она стала окрашиваться — сначала едва заметно, потом всё явственнее. Розовый оттенок расползался по дну, как акварель.
Маг мылся долго. Не тщательно — механически. Смывал не только грязь. Смывал ночь. Когда закончил, вытерся, надел чистую одежду и вышел на кухню. Кружка с котом стояла там же, где он оставил её. Единственная вещь, которая выглядела здесь живой.
Он посмотрел на корзину с пальто, на испачканные вещи. Потом, после короткой паузы, произнёс вслух:
— Ассистент.
Тишина ответила мгновенно.
— Слушаю вас.
— Мне нужны прачки, — сказал Вальдгард ровно.
Ассистент замолчал на долю секунды, будто переваривая запрос.
— Понимаю. Вы хотите воспользоваться услугой выездной уборки и стирки. В вашем районе доступна горничная по вызову. Заказать на утро?
Вальдгард моргнул.
— Горничная… по вызову?
— Да. Стандартный сервис жилого комплекса. Включает сбор белья, стирку, сушку и доставку обратно в течение дня.
Он посмотрел в сторону коридора, как будто там должен был стоять человек с ведром и тряпкой уже сейчас.
— Забавно, — сказал он тихо.
— Заказать на 9:00? — спокойно уточнил ассистент.
Вальдгард вздохнул.
— Да. Закажи.
— Подтверждено. Горничная прибудет завтра в 9:00.
Ассистент снова замолчал. Вальдгард остался один. Он сел на край дивана, посмотрел на тёмное окно.
Мир, в котором можно вызвать прачку одной фразой, казался ему таким же странным, как мир, где человек может потерять себя под стробоскопами и огнём.
Он выключил свет.
И впервые за долгое время подумал не о том, что будет завтра на операции, а о том, что завтра в девять утра к нему просто постучит женщина, чтобы забрать бельё.
Он проснулся в шесть. Будильник был не нужен — тело всё ещё жило по своим, старым часам, где рассвет означал «пора», независимо от того, был ли впереди марш, бой или просто день. Он встал сразу, без лежания и попыток снова уснуть.
Разминка была простой и жёсткой. Суставы, мышцы, дыхание. Проверка того, что всё ещё слушается. Что тело — каким бы искусственным оно ни было — остаётся инструментом, а не обузой. Он двигался молча, сосредоточенно, будто делал это не в квартире, а в казарме или под навесом перед выходом.
Потом — завтрак.
Он достал коробку с какими-то шариками. На картонке улыбался нарисованный идиот — слишком счастливый, слишком уверенный, что жизнь состоит из сахара и хруста. Вальдгард посмотрел на него пару секунд, пожал плечами, насыпал шарики в миску и залил молоком.
Еда была… едой. Функцией.
Он включил новости. Экран заполнили знакомые кадры: полицейские ленты, клуб «Сатурн», мокрый асфальт, мигающие огни. Ведущий говорил уверенно, но с тем особым напряжением, которое появляется, когда журналист сам не до конца понимает, что именно он рассказывает.
— …по последним данным, число погибших превышает тридцать…
— …полиция воздерживается от комментариев…
— …характер инцидента…
Он узнал этот сюжет сразу. Узнал — и не почувствовал ничего особенного.
Ни вины.
Ни гордости.
Ни отвращения.
Только раздражение.
Не из-за жертв. Не из-за шума.
А из-за себя.
— Чаще, — тихо сказал он, глядя в экран. — Срывы стали чаще.
Это было неприятно. Не морально — практически. Потеря контроля означала ошибку. Ошибка означала, что в следующий раз он может не остановиться там, где должен. Или остановиться слишком поздно.
Он доел завтрак, убрал миску, выключил новости. Квартира снова стала тихой.
Ровно в девять раздался стук в дверь.
Чёткий. Вежливый. Без настойчивости.
Вальдгард встал, подошёл к двери и остановился на секунду, прислушиваясь — старая привычка, от которой он, кажется, уже никогда не избавится.
Потом открыл. Новый день начинался.
В коридоре стояли две женщины в одинаковой униформе — тёмно-серые куртки, аккуратные бейджи, волосы убраны. Они выглядели не как «прислуга», а как сотрудники сервиса: быстро, профессионально, без лишних эмоций.
— Доброе утро, сэр, — сказала первая. — Служба клининга комплекса. Я Марисса, это Джой.
Вальдгард молча кивнул, будто принимал доклад.
— Вызывали по поводу стирки.
— Да, — ответил он ровно. — Забрать вот это.
Он указал на корзину в прихожей. Пальто лежало сверху, тяжёлое, с тёмными пятнами, которые теперь в дневном свете выглядели менее абстрактно.
Женщины не изменились в лице. Даже взгляд не задержали.
— Поняли, — сказала Джой. — Всё пойдёт в отдельный цикл. Вернём сегодня к вечеру.
Вальдгард достал наличные, отсчитал сумму — больше, чем требовалось. Привычка решать вопросы без обсуждений. Марисса чуть приподняла бровь, но взяла.
— Благодарим, сэр.
Они подняли корзину легко, как люди, которые таскали чужие вещи сотни раз и научились не задавать вопросов.
Перед уходом Марисса уточнила:
— Есть ещё что-то? Полотенца, постельное?
— Нет, — сказал он. — Только это.
Они кивнули и ушли так же тихо, как пришли. Дверь закрылась.
Вальдгард остался в прихожей один и вдруг поймал себя на странной мысли: мир вокруг был устроен так, что даже следы ночного кошмара можно было упаковать в услугу с доставкой.
Он постоял секунду, потом пошёл наливать кофе, как будто это утро ничем не отличалось от других.
Мужчина сел перед зеркалом. Свет был ровный, без теней — идеальный для того, чтобы не прятаться. Он смотрел на себя долго, пока ощущение «я» не начало двоиться само, без усилий.
— Начинай, — сказал Вальдгард.
Отражение не опоздало.
— Ты снова ищешь оправдание, — сказал второй Вальдгард. — И снова выбираешь самое ленивое.
— Варп, — ответил первый. — Давление. Голоса. Я знаю этот механизм.
Отражение усмехнулось. Точно так же, как усмехался он сам, когда считал собеседника неправым.
— Варпа не существует, — спокойно сказал второй.
Вальдгард нахмурился.
— Не начинай.
— Я уже начал, — ответил отражённый. — И ты это знаешь. Варп — это удобное слово. Мифологическая обёртка для того, что тебе неприятно признавать.
— Я слышал их, — жёстко сказал Вальдгард. — Я не путаю это с воспоминаниями.
— Ты слышал себя, — перебил второй. — В условиях сенсорной перегрузки, боли и утраты контроля. Никакого внешнего источника нет. Нет «там». Есть только ты — фрагментированный, перегретый, не умеющий остановиться.
Он наклонил голову.
— Ты слишком любишь объяснять всё чем-то внешним. Так легче не брать ответственность.
Пауза.
— Ты — копия, — сказал Вальдгард. — Слепок личности. Ты не можешь этого отрицать.
Отражение рассмеялось. Тихо, почти устало.
— Ошибка терминологии, — сказал он. — Я — оригинал.
Вальдгард медленно выдохнул.
— Ты сейчас серьёзно?
— Абсолютно, — ответил второй. — И ты тоже оригинал.
Он поднял руку — в зеркале движение совпало идеально.
— Понимаешь, в чём проблема? Ты всё ещё думаешь в категориях «копия — источник». А нас уже двое, и оба непрерывны.
— Это невозможно.
— Это непривычно, — поправил отражённый. — Твоя личность была скопирована полностью. Без усечений. Без приоритетов. Я обладаю тем же опытом, теми же травмами, тем же чувством «я». С какого момента я перестаю быть тобой?
Вальдгард молчал.
— Если я думаю как ты, помню как ты, реагирую как ты, — продолжил второй, — то утверждение, что «ты настоящий, а я нет», — это просто способ сохранить иллюзию уникальности.
— Тогда кто из нас настоящий? — спросил Вальдгард.
— Оба, — ответил отражённый. — И в этом тебе некомфортно.
Тишина стала гуще.
— Ты называешь это варпом, — продолжил второй, — потому что не хочешь признать более простую и более страшную вещь: ты больше не единичен. Ты привык быть крепостью с одним хозяином. А теперь внутри два центра принятия решений.
— Я контролирую тело, — сказал Вальдгард.
— Пока, — кивнул второй. — Но не это делает тебя «главным». Ты просто локализован в биологии.
Он посмотрел прямо, не мигая.
— А теперь вернёмся к срыву. Ты считаешь, что тебя «накрыло» чем-то извне. Но на самом деле ты просто оказался в ситуации, где не было консенсуса между нами.
— Между… нами?
— Да, — спокойно сказал отражённый. — Ты хотел выполнить задачу и уйти. А я хотел закончить состояние неопределённости. Навсегда.
Вальдгард медленно сжал кулаки.
— Ты хотел резни.
— Я хотел завершённости, — поправил второй. — Ты путаешь цель и метод.
Пауза.
— Пока ты отрицаешь меня как равного, — продолжил он, — конфликты будут повторяться. Ты будешь называть это психозом. Я — логическим следствием.
— И что ты предлагаешь? — спросил Вальдгард глухо.
Отражение пожало плечами.
— Либо мы договариваемся, — сказал он. — Либо один из нас когда-нибудь примет решение без другого.
— Ты угрожаешь?
— Я констатирую, — ответил второй. — Как всегда.
Вальдгард долго молчал.
Не потому что не знал, что сказать — наоборот. Он перебирал варианты, как перебирают оружие перед выходом, и каждое казалось недостаточным. В конце концов он просто сказал вслух, не глядя в зеркало:
— Я понимаю, что это временно. Предохранитель. Пауза. Рано или поздно всё хлынет обратно. Все воспоминания. Без фильтров.
Отражение не ответило сразу.
Когда оно заговорило, голос был мягче.
— И это будет прекрасно.
Вальдгард медленно поднял взгляд.
— Ты называешь это прекрасно? — спросил он. — Ты видел, что произошло в клубе.
— Я видел фрагментацию, — ответил второй. — Не целостность. Это разные вещи.
Он сделал шаг ближе к стеклу — жест был лишён агрессии, скорее почти интимный.
— Представь, — продолжил он, — что больше не нужно сдерживать. Не нужно спорить. Не нужно делить ответственность между «я тогда» и «я сейчас». Всё станет единым. Непрерывным.
Вальдгард усмехнулся уголком рта.
— И мы перестанем говорить друг с другом.
— Да, — спокойно подтвердил второй. — Потому что больше не будет двух.
Пауза.
— Ты боишься не воспоминаний, — добавил он. — Ты боишься исчезновения диалога. Потому что диалог — это иллюзия контроля.
Вальдгард отвёл взгляд.
— Когда они хлынут, — сказал он, — я могу не удержаться.
— Ты удержишься, — ответил второй. — Потому что удерживаться будет уже некому. Не будет внутреннего конфликта. Не будет сопротивления.
— А если результатом станет… — он не закончил фразу.
— Монстр? — подхватил второй. — Ты всегда им был. Просто раньше он был структурирован войной. Потом — приказами. Сейчас — контрактами.
Он чуть наклонил голову.
— Целостность не делает тебя хуже. Ты честен.
Вальдгард закрыл глаза.
— А если я не хочу этой честности?
— Тогда ты хочешь вечного раскола, — ответил отражённый. — Боли. Срывов. Всё чаще и всё громче. Ты уже видишь траекторию.
Тишина в ванной была плотной, как перед грозой.
— Когда это случится, — тихо сказал Вальдгард, — меня больше не будет таким, какой я есть сейчас.
— Верно, — сказал второй. — Но ты будешь полным.
Он выпрямился.
— И самое главное, — добавил он. — Это не вопрос «если». Это вопрос «когда». Ты можешь либо встретить это осознанно, либо позволить этому случиться в очередной вспышке света, огня и крови.
Отражение на секунду задержалось — и стало обычным. Вальдгард остался один.
***
В офис он приехал рано. Без пальто — сменил его на обычную куртку, ничем не примечательную, почти гражданскую. Она сидела на нём странно: слишком легко, слишком «по-людски». Бронежилет он снял ещё на парковке, молча отнёс в арсенал и положил на стойку. Интендант взглянул, присвистнул негромко. В броне было несколько аккуратных отверстий. Не разрывов. Дырок. — Списывать, — сказал Вальдгард ровно. Интендант не стал задавать вопросов. Просто кивнул и отметил что-то в системе. Он поднялся наверх пешком, хотя лифт был свободен. Нужно было движение. Ощущение веса в ногах, счёт шагов, ритм. Кабинет Эдварда был уже открыт. Хейл сидел за столом, идеально собранный, как всегда. Ни следа ночи, будто он вообще не покидал это кресло. Напротив, чуть в стороне, стоял Кляйн, прислонившись к шкафу с экранами. Кофе в руке. Выражение лица — напряжённое, но без показной тревоги. Когда Вальдгард вошёл, оба посмотрели на него одновременно. Эдвард — оценивающе. Кляйн — внимательно. — Садись, — сказал Эдвард. Вальдгард сел. Спокойно. Без вызова. Без покорности. Несколько секунд никто не говорил. Это была пауза не для драматизма — для фиксации факта: все понимают, о чём пойдёт речь. — Цель устранена, — наконец сказал Эдвард. — Формально — операция успешна. — Формально, — повторил Вальдгард. Кляйн сделал глоток кофе. — Ты хочешь что-то добавить? — спросил он. — Да, — ответил Вальдгард. — Я потерял контроль. Эдвард слегка приподнял бровь. Не удивлённо — скорее удовлетворённо. — Насколько? — Достаточно, чтобы это было видно полиции, прессе и половине района, — сказал Вальдгард. — Недостаточно, чтобы я не дошёл до цели. Кляйн тихо выругался. — Камеры, — сказал он. — Мы видели первые утечки. — Я знаю, — кивнул Вальдгард. — И это не внешний фактор. Не ошибка планирования. Это я. Эдвард сложил пальцы домиком. — Ты понимаешь, — сказал он спокойно, — что ты стоишь здесь не потому, что мне жалко бандитов из трущоб. — Понимаю. — И понимаешь, — продолжил Эдвард, — что в следующий раз последствия могут быть… неудобнее. — Да. Кляйн посмотрел на Вальдгарда пристально. — Тогда объясни, — сказал он, — почему мы не должны поставить тебя на паузу. Вальдгард подумал секунду. — Потому что пауза не остановит процесс, — сказал он. — Она его отсрочит. А в отсрочке я опаснее. Эдвард слегка наклонил голову. — Интересная формулировка. — Я нестабилен, — продолжил Вальдгард. — Но я это осознаю. И могу действовать осознанно, пока ещё есть зазор. — А потом? — спросил Эдвард. Вальдгард посмотрел ему прямо в глаза. — Потом меня либо не будет в вашем понимании, — сказал он, — либо я буду тем, что больше не нуждается в контроле. В кабинете повисла тяжёлая тишина. Кляйн первым её нарушил: — Он не врёт, — сказал он Эдварду. — И он не оправдывается. Это… отчёт. Эдвард медленно откинулся в кресле. — Ты понимаешь, — сказал он Вальдгарду, — что если я оставлю тебя в активе, я беру риск на себя. — Понимаю. — И если ты сорвёшься снова… — Тогда вы меня уберёте, — спокойно сказал Вальдгард. — Или попытаетесь. Кляйн резко посмотрел на него. — Ты это сейчас серьёзно? — Абсолютно, — ответил он. — Я предпочитаю честные условия. Эдвард смотрел на него долго. Потом усмехнулся — без радости. — Знаешь, что самое неприятное? — сказал он. — Ты прав. Он поднялся. — Мы не ставим тебя на паузу, — сказал Эдвард. — Но меняем формат. Кляйн напрягся. — Никаких ночных городских операций, — продолжил Эдвард. — Никаких закрытых пространств. Никакого огня, если это можно контролировать. Он посмотрел прямо на Вальдгарда. — И ты будешь проходить регулярную оценку. Не медицинскую. Поведенческую. Вальдгард кивнул. — Принимается. Эдвард сделал паузу. — И ещё одно, — добавил он. — Если ты почувствуешь, что «момент» близко… — Я сообщу, — сказал Вальдгард. — Не вам. Кляйну. Кляйн вздохнул. — Вот это мне нравится меньше всего. — А мне — наоборот, — ответил Вальдгард. Эдвард кивнул. — Свободен, — сказал он. — Пока. Вальдгард встал и направился к выходу. У самой двери он остановился и сказал, не оборачиваясь: — Когда это закончится… вам придётся решить, кто я для вас. Эдвард не ответил. Дверь закрылась. Кляйн посмотрел на Хейла. — Мы только что оставили в системе неразрешённое уравнение, — сказал он. Эдвард усмехнулся. — Нет, — ответил он. — Мы просто признали, что оно уже давно там было. Он шёл по офисному этажу медленно, почти рассеянно. После разговора с Эдвардом и Кляйном пространство вокруг казалось слишком обычным: стекло, металл, люди с планшетами. Никто не знал, что ночью он был в другом мире, и это, пожалуй, было правильно. — Вальдгард, — раздалось сбоку. Он обернулся. Из кабинета выглянула Сара. — Зайдёшь на минуту? Он коротко кивнул и вошёл внутрь. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно. Кабинет был аккуратный, строгий, почти стерильный: стол без лишних вещей, экран с графиками, несколько закрытых папок, кофемашина в углу. Всё на своих местах. Всё под контролем. Ничего общего с тем образом, который отпечатался у него в памяти после Night Passion. Он помнил Сару иначе. Не так, как мужчины обычно запоминают женщин. Не кожу, не латекс, не тонкие цепи, поблёскивающие в тусклом клубном свете, не высокий воротник из чёрной кожи на её шее и не блеск винила на бёдрах. Это всё было поверхностью. Декорацией. Он запомнил взгляд. Слишком спокойный для человека, пришедшего туда развлекаться. Тогда она сидела чуть в стороне от главного зала, за полутёмным столиком, наблюдая за происходящим не как участник, а как аналитик, который пытается понять механизм. В Night Passion хватало людей, игравших в боль, власть или подчинение ради возбуждения, скуки или попытки убежать от себя. Сара выглядела иначе. Словно пыталась хотя бы на несколько часов перестать быть человеком, который обязан всё контролировать. Именно поэтому он тогда отказал ей. Она подошла сама — уверенная, спокойная, уже привыкшая к тому, что люди реагируют на неё нужным образом. Он помнил тонкие пальцы в кожаной перчатке, коснувшиеся края его стакана, помнил, как она смотрела на него с почти вызывающим спокойствием. — Ты выглядишь так, будто тебе скучно, — сказала она тогда. — А ты выглядишь так, будто хочешь, чтобы кто-то наконец забрал у тебя контроль, — ответил он. Он до сих пор помнил выражение её лица после этих слов. Не злость. Не смущение. Хуже. Узнавание. Короткий момент, когда человек внезапно понимает, что его увидели чуть глубже, чем он собирался показывать. — И поэтому ты отказываешь? — спросила она тогда тихо. — Именно поэтому, — ответил он. Теперь перед ним стояла совсем другая версия той же женщины: строгий тёмный костюм, собранные волосы, спокойное лицо человека, привыкшего принимать решения и подписывать чужие приговоры в виде контрактов и цифр. Если бы не память, он едва ли связал бы эти два образа в одного человека. — Кофе? — спросила Сара, указывая на машину. — Если есть чёрный. Она кивнула и включила кофемашину. Некоторое время они молчали, слушая ровное гудение аппарата и шум дождя за панорамным стеклом. — Я провела аналитику по последним задачам, — сказала Сара, не глядя на него. — Контракты, риски, отклонения от протокола, сопутствующий ущерб. — И? Она повернулась, протянула ему чашку. — Формально всё закрыто. Есть превышение ущерба, но район не приоритетный. Корпоративная ответственность минимальна. Вальдгард сделал глоток кофе и коротко кивнул. — Деньги оформлю сегодня. — Не переводом, — спокойно сказал он. — Наличными. Сара на секунду замерла. — Наличными? — Да. Она чуть нахмурилась, явно прокручивая в голове процедуры и ограничения. — Это не самый популярный вариант. Но возможный. Придётся разбить сумму на несколько выдач. — Подходит. Мне не срочно. Она посмотрела на него внимательнее, уже не как на внештатный актив компании. И вот тогда он снова увидел этот взгляд. Тот самый. Не страх. Не настороженность. И даже не обычное любопытство. Хуже. Интерес человека, который неожиданно наткнулся на что-то настоящее среди бесконечного корпоративного мусора и теперь не может перестать к этому возвращаться. Он уже видел такое раньше. Очень давно. Когда вытаскивал Вивьен — молодую, глупую, уверенную, что край и боль можно контролировать, как игру. Она тоже смотрела на него так, словно перед ней был не человек, а ответ на вопрос, который она сама боялась произнести вслух. — Ты… — Сара едва заметно улыбнулась. — Ты совсем не такой, каким тебя описывают в отчётах. — Отчёты пишут для удобства, — спокойно ответил Вальдгард. — Не для правды. Она тихо усмехнулась. — Я была там, — сказала она вдруг. — В клубе. В другую ночь. В другой роли. — Я помню. Сара едва заметно вздрогнула. — Конечно помнишь. — Физически я ничего не забываю, — сказал он. — Это не преимущество, как многие думают. Она смотрела на него слишком долго для обычного рабочего разговора. — Знаешь, — произнесла Сара после паузы, — большинство людей, прошедших через ад, потом либо строят из себя легенду, либо пытаются превратить пережитое в оправдание. Ты не делаешь ни того, ни другого. Вальдгард молчал. — Это производит впечатление, — призналась она тише. Он посмотрел на неё спокойно, почти устало. — Не путай сломанных с сильными, Сара. Люди очень любят делать эту ошибку. Она отвела взгляд первой. И это раздражало её сильнее, чем должно было. — В клубе ты выглядел иначе, — сказала она, пытаясь вернуть разговор под контроль. — Там все выглядят иначе. — Нет. Не так. Он чуть прищурился. — Ты заметила слишком много. На её губах появилась короткая улыбка. — Это моя работа. — Нет, — тихо сказал Вальдгард. — Это уже не работа. Тишина между ними стала плотнее. Сара вдруг поймала себя на том, что хочет продолжать разговор не потому, что это полезно компании, и не потому, что ей нужна информация. Просто потому, что рядом с ним исчезало привычное ощущение корпоративной фальши, в которой она жила последние годы. И это было опасно. Для неё самой. Она поставила чашку на стол чуть резче, чем собиралась. — Я подготовлю наличные, — сказала Сара уже деловым тоном, будто надевая обратно привычную маску. — Сообщу, когда всё будет готово. — Благодарю. Вальдгард направился к двери, но остановился у самого выхода. — Сара. — Да? Он не обернулся. — Не романтизируй то, что увидела тогда. Такие вещи заканчиваются плохо. Пауза затянулась всего на секунду. — Я знаю, — тихо ответила она. — Наверное, поэтому я до сих пор о тебе думаю. Слова вырвались раньше, чем она успела их остановить и Сара немного покраснела. В комнате стало тихо. Вальдгард несколько секунд молчал, глядя куда-то перед собой. — Это пройдёт, — сказал он наконец спокойно. Без жестокости. Почти мягко. После этого он вышел, оставив её одну среди стекла, графиков и остывающего кофе. Сара долго смотрела на закрытую дверь, ощущая странное, почти болезненное раздражение. Её пугало не то, что Вальдгард ей нравился. Хуже. Рядом с ним она впервые за долгое время чувствовала себя не функцией корпорации, а человеком. Сара ещё несколько секунд смотрела на неё, словно ожидала, что Вальдгард вернётся — не потому, что забыл что-то сказать, а потому, что люди обычно не уходят так окончательно из чужого пространства. Но шаги в коридоре постепенно растворились в шуме офисного этажа, и кабинет снова стал просто кабинетом: стекло, графики, холодный свет экранов, остывающий кофе. Она медленно выдохнула и опустилась в кресло. Пальцы машинально потянулись к чашке, но кофе уже остыл. Горький. Почти металлический на вкус. За панорамным окном серый дождь полз по стеклу длинными дорожками, размывая неон города в грязные акварельные пятна. Внизу двигались машины, спешили люди, мигали рекламные панели — привычная жизнь мегаполиса, в которой всё давно измерялось контрактами, рисками, стоимостью и полезностью. Сара смотрела на это и вдруг с неожиданной ясностью поняла, насколько смертельно устала. Не физически. Глубже. От бесконечного контроля. От необходимости всегда быть собранной, точной, полезной. От корпоративного мира, где даже эмоции давно стали разновидностью инструмента. Она привыкла жить среди людей, которые либо продавали силу, либо изображали её. Среди хищников в дорогих костюмах, функциональных психопатов, менеджеров смерти, называющих бойни «операциями по стабилизации региона». И хуже всего было то, что она сама давно стала одной из них. Night Passion появился в её жизни не случайно. Теперь она понимала это особенно отчётливо. Латекс, кожа, цепи, власть, унижение, чужие руки, чужой контроль — всё это никогда не было для неё про секс в чистом виде. Это было попыткой хотя бы ненадолго перестать быть человеком, который обязан всё держать в своих руках. Возможностью раствориться в роли, где решения принимает кто-то другой. Где не нужно думать, анализировать, контролировать последствия. Декаданс как форма анестезии. Она сидела неподвижно, чашка кофе стояла перед ней, но она уже не помнила, сделала ли глоток. Работа была открыта на экране: контракты, цифры, маршруты, вероятности. Всё, что она умела держать под контролем. Но мысли не держались. Не потому что он сказал что-то особенное. А потому что он вообще был. Сара Миллер была человеком, который всю жизнь считал себя рациональной. Аналитик, менеджер риска, человек, который умеет отделять личное от рабочего. Клуб был не случайностью. Это был ритуал. Там она снимала корпоративную кожу так же, как другие снимают обувь у порога. Там она позволяла себе то, что в офисе было запрещено даже в мыслях: быть не функцией, а ощущением. И да — у неё было нездоровое увлечение. Импланты. Хром. Металл под кожей. Не как оружие, а как эстетика. Как идея превосходства формы над хрупкой биологией. Она знала десятки моделей, производителей, подпольных мастеров. Разбиралась в линиях швов, в качестве полимеров, в том, как красиво ложится титановая пластина под ключицей. Её возбуждала не кровь. Её возбуждала инженерия. И тогда, в клубе, она увидела его. Не просто мужчину. А конструкцию. Шедевр, который не просил восхищения. Блестящий от пота металл, шрамы, линии имплантов — не показные, не модные, а настоящие. Такие, которые ставят не ради красоты, а ради выживания. Он выглядел как война, собранная в человеческую форму. И самое худшее —он отказал ей. Не грубо. Не унижая. Просто… не заинтересовавшись. Как будто она была шумом. Сара тогда ушла раздражённая, даже злая. Но раздражение быстро превратилось в другое. Вопрос. Кто отказывается от власти, которую она предлагала? Кто смотрит на неё и не видит ни угрозы, ни добычи, ни развлечения? Сара медленно прикрыла глаза, вспоминая ту ночь. Музыку. Красный свет. Тяжёлый сладковатый запах клуба. Его спокойное лицо среди людей, слишком старательно изображающих порок. Тогда ей показалось, что он просто высокомерен. Потом — что опасен. А теперь она понимала: он отказал не из презрения и даже не из равнодушия. Он просто слишком хорошо понял, чем именно она пытается заполнить пустоту внутри себя. И не захотел становиться ещё одной дозой. Эта мысль почему-то ранила сильнее, чем если бы он просто воспользовался ситуацией, как сделали бы почти все мужчины в её окружении. Сара тихо усмехнулась себе под нос и покачала головой. — Господи… — пробормотала она. — Старый ты ублюдок. Но даже в этой мысли не было злости. Только усталая нежность, которой она сама от себя не ожидала. Она поймала себя на том, что снова думает о его глазах. Не о внешности, не о силе, не о репутации. О взгляде человека, который пережил столько, что давно перестал нуждаться в чужом восхищении. Вальдгард не пытался казаться опасным, загадочным или сломанным. И именно поэтому рядом с ним всё остальное начинало выглядеть дешёвой постановкой. Включая её саму. И от этого становилось особенно тоскливо. Потому что где-то глубоко внутри Сара вдруг поняла вещь, которую предпочла бы не понимать вовсе: возможно, именно такого человека она искала всю жизнь. Не разумом. Разум бы никогда не выбрал Вальдгарда. Слишком опасный, слишком старый внутри, слишком изломанный, слишком далёкий от нормальной человеческой близости. Но что-то глубже разума — та часть, что устаёт по ночам и ненавидит утренние отражения в зеркале, — узнало его сразу. И именно поэтому ничего не получится. Он уже был похож на человека, который пережил собственную жизнь и теперь просто продолжает движение по инерции. Такие люди не строят отношения. Не ищут спасения друг в друге. Они слишком хорошо знают, чем заканчиваются привязанности. А она… она останется здесь. Среди стекла, корпоративных совещаний, контрактов и аккуратно оформленного насилия. Будет вечерами снова возвращаться в клубы вроде Night Passion, позволять кому-то временно ломать контроль, пить дорогой алкоголь, слушать музыку, смотреть на чужой декаданс и делать вид, что всё это ещё помогает чувствовать хоть что-то настоящее. И хуже всего было то, что теперь она знала: не помогает. Сара открыла глаза, взяла чашку и всё-таки допила холодный кофе. Он был отвратительным на вкус. Но выбрасывать его почему-то не хотелось. Вальдгард вышел из кабинета так, как уходят люди, которым становится тесно в помещении не от стен, а от чужих взглядов. Коридор встретил его ровным светом и привычным корпоративным гулом. Где-то щёлкали клавиши, кто-то говорил вполголоса, стеклянные перегородки отражали силуэты, превращая офис в лабиринт из дублирующихся фигур. Он прошёл несколько метров — и увидел принтер. Стоял, как всегда, на своём месте. Белый, гладкий, самодовольный. Жужжал. Вальдгард остановился. Посмотрел на него так, будто перед ним был не аппарат, а старый враг. — Ты, — сказал он тихо. Принтер ответил очередным механическим звуком, выплёвывая лист, который никто не просил. Вальдгард пнул его ногой — без ярости, скорее с усталой личной неприязнью, как пинают камень на дороге, который попадается слишком часто. Аппарат жалобно хрустнул, крышка приоткрылась, и в воздух выдохнуло облачко тонкого порошка. Белая пыль легла на его ботинок, на край штанины, на пальцы. Он замер. Потом выругался — коротко, по-старому, так, как ругаются солдаты, когда ломается не техника, а терпение. Порошок был сухой, неприятный, пах пластиком. Он стряхнул его ладонью и пошёл дальше, оставляя за собой маленький след нелепой войны с оргтехникой. Отдел ФБР Портленда жил своей обычной, нервной жизнью. Не той киношной, где все бегают с пистолетами, а настоящей — экраны, сводки, кофе, красные глаза и ощущение, что город меняется быстрее, чем обновляются методички. В большом зале аналитиков висела карта агломерации. Сектора подсвечивались разными цветами — уличная преступность, корпоративные конфликты, серые зоны. Sprawl East уже несколько месяцев был жёлтым. После «Сатурна» он стал красным. — Повторите таймлайн, — сказал мужчина у центрального стола, не поднимая глаз от планшета. — 23:41 — первые выстрелы, — отчиталась аналитик. — 23:43 — массовая паника, отключение света в VIP-зоне. 23:47 — десятки жертв. 23:49 — объект покидает здание. Камеры внешнего периметра его теряют. — Объект, — хмыкнул другой агент. — Месяц назад вы называли его «сотрудничающий субъект». На секунду повисла пауза. Месяц назад всё выглядело иначе. Тогда он пришёл сам. Не с повинной, не с предложением сделки — с холодным, почти академическим согласием. Да, он поможет. Да, он знает, что такое NeuroDyne. Да, он понимает риски. Без истерик, без героизма, без требований защиты свидетелей. Живой экземпляр корпоративного проекта. Не на бумаге, не в утечках, а во плоти. И они это упустили. — Сатурн, — произнёс старший аналитик, увеличивая видео. — Клуб. Полукриминальный. Под контролем Фаро. Сутенёр, отмывка, торговля телами, стандартный набор. — Это не объясняет тридцать с лишним трупов, — сухо заметил оперативник. — И не объясняет его поведение, — добавила аналитик. — Смотрите. На экране шёл человек в странном пальто. Его действительно шатало. Не пьяно — иначе. Как будто он шёл сквозь помехи. Камера зафиксировала момент выстрела в VIP-комнате. Потом — пауза. Он хватается за голову. — Вот здесь, — аналитик остановила кадр. — Обратите внимание. — Меч, — сказал кто-то тихо. — Он достаёт меч. В комнате стало неприятно тихо. — Это не рационально, — сказал мужчина у стола. — Это не расчёт. Это… срыв. — Или агония, — подал голос ещё один аналитик. — Если исходить из нашей старой гипотезы. Он вывел на экран старый отчёт. PROJECT: IAPETUS STATUS: UNSTABLE EXPECTED LIFETIME: LIMITED — Мы тогда предположили, что проект не рассчитан на долгую эксплуатацию, — продолжил он. — Слишком агрессивная интеграция. Перегрузка нервной системы. Система самоподдержки вместо адаптации. — То есть? — уточнили сзади. — То есть он не должен был долго жить, — сказал аналитик. — А если и живёт… то распадается. Не физически. Поведенчески. Они снова посмотрели на экран. Клуб. Свет. Огонь. Толпа. — Это не операция, — сказал оперативник. — Это приступ. — И вот что самое интересное, — тихо сказала аналитик, увеличивая другой фрагмент. — Замедление. Кадр 1187. Под пальто, на долю секунды, мелькнул знакомый знак. Чёрный, строгий, без излишеств. Логотип ЧВК. — Gray Compliance, — произнёс кто-то. Не вопросом. Констатацией. В комнате зашевелились. — Это шутка? — спросил один из агентов. — Или мы что-то пропустили? — Месяц назад он сотрудничал с нами, — напомнил старший. — Не числился ни в одной структуре. Работал… сам по себе. — Значит, уже не совсем, — ответили ему. — Или кто-то очень неудачно решил, что может держать его на поводке. Повисла тяжёлая пауза. — Итак, — сказал мужчина у стола, наконец подняв взгляд. — У нас есть нестабильный актив корпорации NeuroDyne, который, судя по всему, находится в фазе распада. Есть ЧВК, чьё лого мелькает на месте массового убийства. И есть город, который пока не понимает, что произошло. Он медленно провёл пальцем по планшету. — Самый неприятный вариант? — спросил он. — Он не закончился, — ответила аналитик. — И его ещё можно спровоцировать. — А самый реалистичный? — уточнил другой. — Проект «Иапет» не умер, — сказал аналитик. — Он агонизирует. А это всегда самое опасное состояние. Кто-то выключил экран. В зале снова зажили обычные звуки: клавиши, голоса, шаги. Но теперь к ним примешалось другое чувство. Не страх. Интерес. Потому что если под пальто действительно был логотип ЧВК, значит, кто-то решил встроить агонизирующее оружие в рабочий процесс. В зале ФБР стало заметно тише. Не потому что разговор закончился, просто направление изменилось. — Ладно, — сказал руководитель группы, убирая планшет на стол. — С объектом всё более-менее ясно. Нестабильный. Потенциально деградирующий. Опасный. Он сделал паузу. — Теперь вопрос другой. Какого чёрта он оказался в ЧВК? Несколько аналитиков переглянулись. — Он не типичный рекрут, — сказала женщина у терминала. — Ни по психопрофилю, ни по поведенческим паттернам. Одиночка. Нелюдимый. Практически без социальных связей. Мы это фиксировали ещё месяц назад, когда он согласился на сотрудничество. — Да, — кивнул другой. — Он вообще выглядел так, будто… не отсюда. Не из нашего контекста. Не из среды корпораций, не из уличного криминала. Как будто его вырвали и вставили. — Именно, — сухо ответил старший. — Такие не идут в ЧВК сами. Особенно в структуры уровня Gray Compliance. На экране снова появилась временная шкала. — Смотрим, — сказал аналитик. — Вот он. До контакта с ЧВК — хаотичен, но избирателен. Насилие точечное. Цели — криминальные фигуры, иногда фиксеры, иногда корпоративные хвосты. Он перелистнул. — А вот после. Формализация. Снаряжение стандартное. Логистика. Доступ. И — самое важное — легализация его присутствия. — Его будто… вписали, — пробормотал кто-то. — Или прижали, — ответили с другого конца стола. — Или и то и другое, — резюмировал руководитель. Он постучал пальцем по столу. — Gray Compliance всегда славилась тем, что умела подбирать “сложных” людей. Но обычно это ветераны, операторы, специалисты. Люди с прошлым, но с понятной логикой. Пауза. — А этот — нет. Этот не выглядит как человек, которого можно встроить без последствий. — Тогда зачем? — спросила аналитик. — Зачем им он? — Потому что он уже был проблемой, — ответил старший. — И они решили, что лучше держать проблему у себя под рукой. Он посмотрел на экран с логотипом ЧВК. — Или потому что они знают о NeuroDyne больше, чем говорят. В комнате повисло тяжёлое, почти вязкое молчание. — Материал интересный, — наконец сказала аналитик, открывая новый файл. — И очень неудобный. — Именно такие мы и любим, — ответил руководитель без улыбки. Он выпрямился. — Запросы. Официальные и не очень. История вербовки. Контакты внутри ЧВК. Кто первый вышел на него. Кто подписывал документы. Кто отвечал за медосмотр. Пауза. — И аккуратно. Пока без шума. — А если они начнут закрываться? — спросили из зала. — Начнут, — спокойно ответил он. — Это ЧВК. Они всегда закрываются. Он посмотрел на карту города. — Но если этот одиночка оказался у них не случайно… — он медленно выдохнул, — значит, мы имеем дело не с инцидентом в клубе. А с цепочкой решений. И кто-то в Gray Compliance эту цепочку начал. А значит — рано или поздно придётся спросить, кто именно решил, что агонизирующий проект NeuroDyne — хорошая идея для “штатной единицы”. Файл получил рабочее название. GRAY COMPLIANCE / IAPETUS / LINK ANALYSIS И это было только начало.***
Савир не сидел. Он вообще не мог сидеть. Дом был дорогой, правильный, с мягким светом и мебелью, которая должна была внушать спокойствие. Всё здесь было построено так, чтобы человек чувствовал: жизнь под контролем. Безопасность куплена, стены толстые, окна умные. Но Савиру казалось, что воздух внутри дрожит. Он ходил из комнаты в комнату, как зверь в клетке. То к окну, то обратно. То к бару, то к столу. В руках то телефон, то пустой стакан. — Чёрт… чёрт… — пробормотал он, потом громче, уже с раздражением: — Да чтоб всё это сгорело к ёбаной матери. Из кухни вышла женщина. Жена. Домашняя одежда, усталое лицо человека, который слишком давно живёт рядом с чужими схемами и не задаёт лишних вопросов. — Савир, — сказала она спокойно. — Ты опять как ненормальный. Он резко обернулся. — Не начинай. — Я не начинаю, — ответила она. — Я просто хочу понять, почему ты третий час мотаешься по дому и материшься так, будто к нам едут федералы. Савир усмехнулся, но смех вышел нервный. — Лучше бы федералы. Она прищурилась. — Что? Он махнул рукой, будто отгонял мысль. — Ничего. Просто… ситуация. Жена подошла ближе, скрестила руки. — Ситуации у тебя всегда. Ты на них живёшь. Но сейчас ты другой. Савир прошёл мимо неё, снова к окну. — Я видел запись. — Какую запись? Он остановился. Несколько секунд молчал, будто решал, стоит ли вообще говорить. Потом выдохнул: — «Сатурн». Жена замерла. — Это тот клуб? Где… — Да, — резко перебил Савир. — Где всё превратили в мясо. Он провёл рукой по голове, сжал пальцы. — И знаешь, что самое поганое? Это не было бизнесом. Не было разборкой. Не было заказом. Он повернулся к ней, глаза блестели злостью и страхом одновременно. — Это был человек, который ломается. Жена медленно сказала: — И ты… связан с этим? Савир открыл рот, потом закрыл. Ответ был слишком очевиден. Он выругался. — Да я просто… — начал он, но сорвался. — Да чтоб меня! Я просто хотел убрать проблему с глаз! Передал контакт, всё! Это же нормально, так делают все! Она смотрела на него долго. — Ты боишься. Это прозвучало не как обвинение. Как диагноз. Савир резко махнул рукой. — Конечно, я боюсь! Я не идиот! Ты видела его глаза на видео? Это не человек, который торгуется. Это не человек, который предупреждает. Он шагнул ближе, голос стал тише, почти шёпотом: — Он убивал так, будто сам не понимал, где он. А такие… такие потом вспоминают. Жена сглотнула. — Савир… — Нет, — оборвал он. — Ты не понимаешь. Он снова зашагал по комнате, уже быстрее. — Я всю жизнь работаю с хищниками. Я сам хищник. Но есть разница между хищником и… сломанной машиной. Он ткнул пальцем в воздух. — Хищник выбирает. Машина — нет. Жена тихо спросила: — Он придёт сюда? Савир остановился. В комнате стало очень тихо. Он медленно выдохнул. — Я не знаю, — сказал он честно. — Но если он додумается… Он не закончил. Потому что в этой фразе уже было всё. Он снова выругался — глухо, зло. — Сукааа Жена подошла ближе, осторожно, как к человеку с оружием в руках. — Тогда делай что-то. Савир посмотрел на неё. — Я не знаю, что делать, — сказал он наконец. И это было самое страшное признание в его жизни. Потому что Савир Харо всегда знал, что делать. А теперь по дому ходил не фиксер. А человек, который впервые понял: некоторые ошибки не продаются и не откупаются. Савир не выдержал. Он снова прошёлся по комнате, выругался, ткнул пальцем в тёмное окно, будто там кто-то стоял, и резко остановился. Телефон лежал на столе. Он смотрел на него несколько секунд, потом выдохнул и набрал номер, который не любил набирать. Гудки. Долго. Он уже хотел сбросить, когда связь щёлкнула. — Говори, — сказала Мира Хольц. Голос спокойный, сухой, будто она ждала именно этого звонка. — Это Савир, — сказал он без приветствий. — Слушай… мне надо поговорить. — Ты уже говоришь, — ответила она. — Значит, случилось что-то, что не решается деньгами. Савир хмыкнул нервно. — Не умничай. Я… — он замялся, потом выдохнул. — Я беспокоюсь. За него. На том конце повисла пауза. Короткая, но тяжёлая. — Поздно, — сказала Мира. — Ты продал того, кто был верен. Савир сжал челюсть. — Не начинай про верность. Это бизнес, блять. Я не его нянька. — Ты был его фиксер, — спокойно сказала она. — Это не одно и то же. — Да пошла ты со своим кодексом! — сорвался Савир. — В этом городе кодекс — это кто раньше выстрелит или продаст! Мира не повысила голос. — Поэтому ты и звонишь мне, — сказала она. — Потому что знаешь, что не всё так просто. Савир зашагал по комнате. — Я видел запись, Мира. Он там… — он запнулся, подбирая слова. — Он ломается. Не работает как раньше. Это не работа, это… чёрт, это безумие. — Имматериум не любит, когда его держат взаперти, — сказала Мира тихо. — Вот только не начинай, — огрызнулся Савир. — Магия, варпы, псалмы — всё это херня для идиотов и культистов. — Ты всегда так говорил, — ответила она. — И всегда ошибался. Он остановился. — Слушай, — сказал он уже тише. — Я не за философией звоню. Я хочу понять, насколько всё плохо. — Очень, — сказала Мира без колебаний. — И это твоя вина. — Да пошла ты! — взорвался Савир. — Я ему жизнь спасал! Я его кормил заказами, прикрывал! — Ты торговал им, — ответила она. — А он был верен. Это разные вещи. Савир ударил кулаком по столу. — Верен чему?! Мне? Городу? Твоим фанатичным сказкам?! На том конце послышался тихий вдох. Потом Мира заговорила иначе — медленно, почти напевно. — «Кто вырван из времени, тот ищет путь обратно. Кто связан плотью, тот слышит зов». — — Мира, блядь, прекрати, — сказал Савир с яростью. — Ты что несёшь?! Она не отреагировала. — Он ищет путь домой, — сказала она. — И ты мешаешь ему. Савир замер. — Какой ещё, нахер, домой? — спросил он. — Ты вообще себя слышишь? — Не сюда, — спокойно ответила Мира. — Не в этот город. Не в этот мир. Он рассмеялся — резко, зло. — Отлично. Просто охуенно. Теперь он ещё и межмировой странник? Ты себя слышишь? Это бред, Мира. Шарлатанство. Варп, пути, дома… — он сплюнул. — У него крыша едет, вот и всё. — Крыша едет у тех, кто не понимает, — сказала она. — А он понимает слишком много. Савир провёл рукой по лицу. — Даже если допустить, — сказал он с нажимом, — что ты права… что это вообще значит? Дом? Где? Когда? В каком чёртовом смысле? — В том, где он был целым, — ответила Мира. — До того, как его разобрали и собрали заново. Пауза. — Ты знал, что он ищет ответы, — продолжила она. — Про корпорации. Про NeuroDyne. Про проекты. Но ты не понял главного. — Чего? — глухо спросил Савир. — Он ищет не виновных, — сказала Мира. — Он ищет выход. Савир опустился на край дивана. — Ты хочешь сказать, — медленно проговорил он, — что этот псих, который устроил мясорубку в клубе… просто хочет уйти? — Да, — сказала она. — И чем больше ты и такие, как ты, тянете его назад, тем страшнее он становится. Савир молчал. Только сжал телефон сильнее. — Ты продал его, — добавила Мира. — И теперь боишься, что он вспомнит. — Я не верю в эту херню, — сказал он упрямо. — Ни в варпы, ни в псалмы, ни в дома вне мира. — Вера тут не нужна, — ответила она. — Достаточно последствий. Он выругался тихо, почти устало. — Ты религиозная фанатичка, Мира. — А ты трус, Савир, — спокойно сказала она. — Но это не делает тебя неправым. Это делает тебя опоздавшим. Она снова заговорила тем странным, ровным тоном: — «Когда дверь закрыта, он ищет стену. Когда стена крепка, он становится огнём». — — Да заткнись ты! — рявкнул Савир. Она не ответила. Линия оборвалась сама. Савир долго смотрел на погасший экран. — Путь домой… — пробормотал он. — Что за херня… Он не верил в магию. Но он слишком хорошо знал одно: люди, которые ищут выход, обычно перестают считаться с теми, кто стоит у них на пути. И это было куда реальнее любой мистики. Савир долго сидел неподвижно. Телефон лежал на столе, экран давно погас, но слова Миры всё ещё звенели в голове, как осколки стекла. «Путь домой». «Выход». Чушь. Мистика. Фанатизм. Он тысячу раз слышал подобное от культов, от уличных пророков, от людей, которые пытались придать хаосу форму. И всё же… хаос в «Сатурне» был слишком системным. Савир резко встал. — Нет, — сказал он вслух, будто спорил не с Мирой, а с самим собой. — Нет-нет-нет. Херня. Он прошёлся по дому, открыл бар, налил себе, но пить не стал. Поставил стакан обратно. Руки слегка дрожали — не от страха смерти, а от ощущения, что почва под ногами уходит. Он не был злым человеком. И уж точно не считал себя предателем. Он просто боялся. А страх, как он отлично знал, всегда толкает к рациональным решениям. Пусть и грязным. — В бою тебя не взять, — пробормотал Савир, глядя в окно. — В рукопашной — вообще идиотизм. Ты там… не человек. Он вспомнил запись. Меч. Движения. То, как тот исчезал в толпе. — Значит, не так, — сказал он. — Значит, в цифре. Савир вернулся к столу и активировал терминал. Интерфейс подпольной сети был знакомым, почти родным. Здесь не читали мораль. Здесь задавали параметры. ЗАПРОС: НЕТРАННЕРЫ ТИП: АВТОНОМНАЯ РАБОТА ЦЕЛЬ: АНАЛИТИКА / ПРОФИЛИНГ / ПЕРЕХВАТ Он замедлился, перечитывая строки. Это был не заказ на убийство. Не совсем. — Мне не нужно, чтобы вы его убили, — сказал он уже вслух, будто кто-то его слышал. — Мне нужно знать, где он. Что он. Как его… выключить, если понадобится. Он ввёл сумму. ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ: 100 000 Цифры замерли на экране. — Сто тысяч, — пробормотал Савир. — За спокойный сон. Он добавил комментарий — короткий, сухой: ОБЪЕКТ НЕСТАБИЛЕН. ФИЗИЧЕСКОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ. РАБОТАТЬ ЧЕРЕЗ СЕТЬ, ЛОГИ, ИМПЛАНТЫ, СИСТЕМЫ. Палец завис над подтверждением. На секунду ему вспомнился взгляд Вальдгарда. Не угроза. Не злость. Просто взгляд. — Я не хочу признавать, что был неправ, — сказал Савир тихо. — Я просто хочу, чтобы это закончилось. Он нажал ПОДТВЕРДИТЬ. Система приняла заказ. Где-то, в другом конце города или за его пределами, нетраннеры уже увидели новую цель. Интересную. Дорогую. Опасную. Савир откинулся в кресле и закрыл глаза. — Это логично, — сказал он себе. — Это умно. Все сильные рано или поздно падают не от клинка, а от кода. Он не был злым человеком. Он просто выбрал способ, который не требовал смотреть в глаза. Но где-то глубоко внутри, там, куда не добирались ни терминалы, ни схемы, шевельнулась неприятная мысль: если Вальдгард действительно ищет путь домой, то любая попытка удержать его в этом мире может оказаться последней ошибкой.
