Судьба Гранитного воина: По ту сторону человечности

Прошло несколько дней, и квартира перестала быть чужой. Она всё ещё была странной — слишком умной, слишком тихой, слишком внимательной, — но Вальдгард научился с ней сосуществовать. Ассистент молчал. Санузел больше не комментировал происходящее. Стены не лезли в сознание. Он выстроил простую схему. Убрать триггеры. Не перегружать себя. Давать телу рутину. Он ходил пешком. Медитировал — не так, как учили монахи, а по-своему: сидел, считал дыхание, фиксировал мысли, отпускал. Говорил сам с собой — иногда вслух, иногда мысленно, споря с отражением. Смотрел каналы с документалками, поглощал информацию, не цепляясь. Горы. Океаны. Биология. Старые машины. Пока приступов не было. Это было… хрупкое равновесие. Он знал — временное. Но временного иногда достаточно. В этот день он поехал в магазин. Не потому что нужно было — потому что хотелось почувствовать себя обычным. Магазин был большим, чистым, с ровным светом и людьми, которые никуда не спешили. Никто не смотрел внимательно. Никто не отводил взгляд. Его не сканировали как угрозу, не считывали как функцию. Он ходил между рядами медленно, трогал ткань, изучал ярлыки, будто это были образцы неизвестной культуры. Одежда была… странной. Мягкой. Лёгкой. Слишком цветной. Он выбрал простое: спортивные брюки — без швов, которые могли бы натирать. Кеды — нелепые, с толстой подошвой, но удобные. Кофту с капюшоном. С размерами было плохо. Его фигура по-прежнему не вписывалась в стандарты: плечи, грудь, плотность. Продавец пару раз смотрел с сомнением, но ничего не сказал. В итоге он нашёл кофту, которая подошла. Она была… пёстрой. Вся в ананасах. Ярких, жёлтых, с зелёными листьями. Вальдгард смотрел на неё несколько секунд. Ананас он знал. Фрукт как фрукт. Ели. Возили. Иногда использовали как подношение. Иногда — как символ гостеприимства. Зачем было рисовать их на одежде — он не понимал. Но ткань была удобной. Размер — подходящий. Кофта не давила, не тянула, не напоминала броню. — Ну лучше чем голым, — сказал он тихо и положил её в корзину. Он набрал ещё вещей — простых, без смысла, без истории. Заплатил. Вышел. На улице было спокойно. Слишком спокойно, по городским меркам. Район жил размеренно. Машины ехали медленно. Люди гуляли. Детский смех был настоящим, не нервным. Бомжей не было. Наркоманов тоже. Даже мусора почти не валялось. Вальдгард остановился на секунду у выхода из магазина, вдохнул воздух. Он пошёл домой с пакетами в руках, в новой кофте с ананасами, выглядя почти… нелепо. И, возможно, впервые за долгое время — почти не опасно. Маг съел всё. Стоял у ларька, облокотившись на холодный металл, и методично уничтожал фастфуд, будто восполнял долг, накопленный за десятилетия. Жирное, солёное, сладкое — всё сразу. Запивал газировкой, от которой сводило челюсть и першило в горле. Это было… примитивно. И почему-то приятно. Продавец смотрел с лёгким удивлением, но без осуждения. Здесь никто не считал чужие калории. Вальдгард пошёл домой пешком. Воздух был прохладным. Та самая зима, которая ещё не решилась быть зимой. Листья уже опали, но снег только собирался. Холод не кусал — лишь напоминал, что время идёт. Он шёл, когда что-то внезапно ткнулось ему в ногу. — …? Из темноты выскочил пёс. Маленький. Кривой. Морда сплюснута так, будто кто-то слишком усердно ударил по ней кулаком ещё при создании. Он фыркал, хрипел и вилял хвостом с энтузиазмом, совершенно не соответствующим его внешнему виду. Вальдгард остановился. Посмотрел вниз. Пёс посмотрел вверх. Молчали они секунды три. Потом животное решило, что дипломатия достигнута, и ткнулось носом ему в механическую ладонь. — Ты что за чудо такое, — сказал Вальдгард тихо. Пёс был тёплый. Нелепо тёплый. И явно хотел, чтобы его гладили. Он неловко опустился на корточки, провёл рукой по спине. Пёс заурчал, захрипел сильнее, словно старый механизм без смазки. — Это что за зверь такой… — пробормотал он. — Простите! — раздался голос. — Он опять сорвался. Подошла пара. Мужчина и женщина, одетые просто, без тревоги в глазах. Женщина улыбалась извиняюще. — Это наш, — сказала она. — Мопс. Он любит всех подряд. — Мопс, — повторил Вальдгард, словно запоминал новое слово. Он поднял пса. Тот кряхтел и извивался, но без агрессии — чистое недоразумение на лапах. Передал его хозяевам. — Он хороший, — сказал Вальдгард. — Просто… странный. Мужчина рассмеялся. — Да, это про него. Они ушли, болтая о чём-то бытовом, не оглядываясь, не ускоряя шаг. Вальдгард остался стоять. Он смотрел им вслед и думал. Люди так живут? Без постоянной проверки углов. Без счёта патронов. Без ожидания удара из тени. Нет боязни. Нет стресса. Нет угроз. И, что самое странное — нет болезней, которые нужно лечить клинком или огнём. Он шёл дальше, к дому, и мысль эта была почти болезненной. Не потому что он завидовал. А потому что он не знал, как такое возможно. В холле было тепло и слишком аккуратно. Свет мягкий, пол блестит, запах какого-то нейтрального чистящего средства. Здесь всё было устроено так, чтобы человек чувствовал: мир под контролем, всё оплачено, всё работает. Вальдгард вошёл с пакетами, уже думая о тишине квартиры. — Мистер Романо, — раздался голос. Консьерж поднялся из-за стойки. Мужчина лет пятидесяти, ухоженный, с тем выражением лица, которое появляется у людей, привыкших быть маленькой властью на своём квадратном метре. — Можно вас побеспокоить? — сказал он. Вальдгард остановился. — Что. — Взносы, — консьерж поправил планшет. — По обслуживанию дома. У вас отметка, что… — Я живу тут меньше месяца, — сказал Вальдгард ровно. — Правила едины для всех жильцов, — вежливо, но уже жёстче ответил тот. — Это стандартная процедура. Нужно подписать… Он протянул устройство. Вальдгард посмотрел на планшет так, будто это была мина. — Мне неинтересно. Консьерж чуть напрягся. — Простите, но это обязательно. Здесь порядок. И если вы не… — Порядок, — повторил Вальдгард тихо. Он вдруг ощутил знакомое раздражение. Не злость даже — абсурд. Войны, кровь, проекты корпораций, клубы с огнём… и вот теперь его останавливают из-за каких-то взносов. Консьерж продолжал говорить, уже быстрее, как человек, который думает, что если добавить слов, реальность подчинится. — …в противном случае будут санкции, уведомления, возможное ограничение… Вальдгард медленно выдохнул. — Слушай, — сказал он очень спокойно. — В моём мире за такие разговоры людей отправляли чистить конюшни до конца зимы. Консьерж моргнул. — Я не понимаю… Вальдгард наклонил голову. — А я понимаю слишком хорошо. Он сделал шаг вперёд, и консьерж инстинктивно отступил на полшага, сохраняя улыбку, которая стала натянутой. — Передай своим налоговым инспекторам и сборщикам мелочи, — сказал Вальдгард архаично, сухо, — что они могут идти удовлетворять отродий ада. Пауза. Консьерж открыл рот. Но Вальдгард уже прошёл мимо. Он начал подниматься, шаг за шагом, пакеты чуть шуршали. Где-то внизу консьерж всё ещё стоял, не до конца уверенный, произошло ли это на самом деле. А Вальдгард шёл вверх, чувствуя странное облегчение. Пусть даже это была всего лишь маленькая победа над ещё одной частью мира, который пытался требовать от него нормальности. Он разложил покупки на столе аккуратно, почти по-военному, как когда-то раскладывали снаряжение перед выходом. Не из педантизма — из привычки всё проверять. Бритвы. Мыло. Бельё. Одежда — простая, без скрытых швов и умных тканей. Кофта с ананасами лежала отдельно, как ошибка в расчётах, но он не стал её убирать. Пища для модифицированных — пакеты с гелями, изотоники, концентраты. Он поморщился, глядя на них. Вкус у всего этого был отвратительный, но организм принимал. Иногда даже с благодарностью. Это была не еда — это было топливо. И книжка. Он взял её в руки, перевернул, прочитал название ещё раз. «Государь». — Любопытно, — сказал он сам себе. Он не знал автора, но чувствовал — писалось это не для идиотов. Такие книги обычно рождались в грязи, крови и кабинетах, где люди решали судьбы, не выходя из кресел. Это он понимал. Маг отложил книгу, закатал рукава и пошёл на кухню. Готовка была простой. Почти унизительно простой по меркам прошлых жизней, где пищу либо добывали, либо варили в котлах на сотню человек. Он налил воды в кастрюлю. Включил плиту. Всыпал содержимое пакета — порошок, который обещал быть «домашним супом». Запах был… нейтральным. Не мерзким, но и не живым. Порезал хлеб. Нарезал колбасу — аккуратно, ровными ломтями. Это его успокаивало. Достал пиво из холодильника. Бутылка была холодной, стекло приятно тянуло ладонь. Он сел за стол, когда суп был готов. Ел медленно. Тепло в желудке. Горечь пива. Хлеб, который требовал жевать. За окном темнело. Район был тихим. Ни сирен, ни выстрелов, ни далёкого гула толпы. Он поймал себя на мысли, что это похоже на привал. Не на дом. На временную стоянку между маршами. Вальдгард взял книгу, открыл на первой странице, сделал глоток пива. — Посмотрим, — сказал он тихо. — Чему вы тут учите правителей. Он читал медленно, вдумчиво. Текст был плотный, без лишней вежливости. Не морализаторский — практичный. Вальдгард знал многое из этого и раньше, пусть и другими словами. Он управлял людьми, армиями, городами. Просто тогда это называлось иначе. Но здесь были нюансы. Тонкости. Упаковка власти. Иллюзия выбора. — Значит, так вы это делаете, — пробормотал он, делая пометку в голове. Он как раз дочитал абзац о страхе и любви, когда в дверь постучали. Не резко. Не настойчиво. По-домашнему. Маг поднял взгляд от книги, нахмурился. Прислушался. Всё было спокойно. Открыл дверь. На пороге стояли соседи. Те самые, что недавно знакомились. Улыбки, лёгкий шум за спинами, запах еды. — Привет! — сказала одна из женщин. — Мы тут… у нас небольшой праздник. Просто посиделки. Решили позвать. — Еда будет, — добавил мужчина, будто это было главным аргументом. Вальдгард моргнул. Оценил ситуацию. — Зачем, — спросил он прямо, — вам нужен я. Они переглянулись. — Ну… — женщина замялась. — Чтобы познакомиться? Ты же здесь живёшь теперь. — Я не социальный человек, — сказал он. — И не родственник. — Мы знаем, — быстро ответил мужчина. — Просто… так принято. Вальдгард задумался. — Сколько людей, — спросил он. — Шесть, может больше, — ответили. — Плюс дети, но они спать будут. — Алкоголь? — Да. — Шумно? — Не сильно. Он кивнул. — Хорошо. Соседи оживились. — Правда? Отлично! — Я поем, — уточнил Вальдгард. — И уйду, когда сочту нужным. — Конечно, — закивали они. — Как тебе удобно. Он взял куртку, надел. Книгу положил на стол. Перед тем как выйти, он посмотрел на соседей и задал ещё один вопрос — таким тоном, будто уточнял погоду: — Вы будете задавать личные вопросы? Снова пауза. — Эм… постараемся нет? — Тогда я иду, — сказал он. Они пошли по коридору. Соседи обменялись быстрым взглядом. Один шепнул другому: — Он странный, да? — Да, — ответили. — Но вроде не опасный. Вальдгард шёл рядом и думал, что Макиавелли писал правильно. Людям важно не то, кто ты есть. А то, кем они считают тебя. Вальдгард шёл за ними и отмечал про себя: это не праздник. Это было нечто иное. Он бывал на балах, где каждое движение имело вес. На пирах, где ели, чтобы показать достаток. На торжествах после побед, где пили, чтобы забыть цену. На парадах, где праздник был продолжением строя. Даже на празднике вин в родном городе — шумном, грубом, честном. Но вот такого он не видел никогда. За четыре с половиной века — ни разу. Квартира была больше его. Несколько комнат, открытое пространство, стеклянная стена с видом на город, который светился внизу, будто был декорацией. Музыка тихая, не навязчивая. Запахи еды — разные, не агрессивные. Восемь. Мужчины и женщины. Разные. Он на секунду поймал себя на мысли, что ищет слово — и не нашёл. — Народов? — подумал он. — Или это уже не так называется? Люди были разного цвета кожи, разного возраста, с разными интонациями речи. И это не имело никакого значения. Никто не выделялся, никто не доминировал. Просто… люди. Он вошёл, кивнул в знак приветствия. Кивок приняли — кто улыбкой, кто поднятым бокалом. Вальдгард надел кофту с ананасами. Не из кокетства. Из расчёта. Если уж сливаться — то полностью. Он сел на диванчик у стола с закусками, как выбирают нейтральную позицию на незнакомой территории. Перед ним были бутерброды на шпажках. Маленькие. Смешные. Совершенно нелепые по меркам нормальной еды. Он взял один. Потом второй. Потом третий. — Удобно, — отметил он. — Не пачкает руки. Кто-то протянул ему стакан с чем-то ярким. Фруктовое. С трубочкой. Трубочка щёлкнула о зуб. — Хорошо, — сказал он сам себе. — Трубочки — это правильно. Мужчина ел и пил молча, наблюдая. Люди говорили о работе, о детях, о каких-то сериалах, о поездках. Смеялись. Иногда перебивали друг друга. Никто не пытался произвести впечатление. Никто не проверял его. И вот тут он заметил реакцию. Кофта. С ананасами. Пары украдкой переглядывались. Кто-то улыбался слишком широко. Одна женщина наклонилась к своему партнёру и что-то прошептала, после чего тот быстро отвёл взгляд, делая вид, что очень заинтересован оливками. — Я что-то нарушил? — спросил Вальдгард вслух, совершенно серьёзно. Разговоры на секунду притихли. — Нет! — слишком быстро сказала одна из женщин. — Просто… классная кофта. — Она мягкая, — ответил он. — И подходит по размеру. Кто-то прыснул со смеху. Не зло. Скорее от неожиданности. — Ты… необычный, — сказал мужчина с бокалом, явно стараясь быть дружелюбным. — Да, — согласился Вальдгард. — Это часто говорят. Он снял шпажку с очередного бутерброда и аккуратно положил её обратно на тарелку. — Здесь принято говорить тосты? — спросил он. — Иногда, — ответили ему. Он подумал секунду. — Тогда я воздержусь, — сказал он. — У меня плохой опыт с речами на праздниках. Обычно после них кто-то умирает. Смех был уже громче. Нервный. Но всё ещё не враждебный. Вальдгард пил через трубочку, смотрел на город за стеклом и думал: это странно. Здесь не было страха. Не было иерархии. Не было необходимости быть кем-то. И, возможно, именно поэтому эта простая, глупая вечеринка была для него самым непривычным праздником за всю его долгую жизнь. К нему подсели трое. Ненавязчиво, без давления — просто заняли свободное пространство дивана, как это делают люди, которые решили: ладно, этот гость теперь наш. Остальные пятеро остались у телевизора, где что-то происходило: яркие вспышки, крики, резкие движения персонажей на экране. Они держали в руках какие-то пульты и манипулировали изображением, будто управляли маленькой войной в коробке. Вальдгард отметил это краем глаза и решил не спрашивать. Иногда лучше не знать. — Ну, — начал один из троицы, мужчина лет сорока, — раз уж ты с нами, давай знакомиться. Ты откуда вообще? — Географически или концептуально? — уточнил Вальдгард. Они переглянулись. — Э… географически, — осторожно сказал второй. — Тогда отсюда, — ответил он. — В данный момент. — А до этого? — не сдавался первый. — До этого — тоже отсюда. Просто в другом виде. Небольшая пауза. — Ладно, — сказал третий, женщина, усмехнувшись. — Поняли. Философ. — Нет, — ответил Вальдгард. — Практик. Это, почему-то, им понравилось. — А чем занимаешься? — продолжили они, уже увереннее. — Работаешь где? Он задумался. Честно. — Консультирую, — сказал он. — По вопросам, которые обычно возникают, когда всё пошло не так. — О, — протянул мужчина. — Это звучит дорого. — Иногда, — согласился Вальдгард. Они посмотрели на него внимательнее. Теперь уже не на лицо — на шею, руки, грудь. Не вульгарно, а с тем самым любопытством, с каким смотрят на дорогую технику. — Слушай… — сказала женщина, чуть наклонив голову. — У тебя же хром. Много. — Да, — подтвердил он. — И не дешёвый, — добавил второй. — Это видно. — Его ставили не ради эстетики, — сказал Вальдгард. — Поэтому он выглядит… утилитарно. — Всё равно, — хмыкнул первый. — Ты представляешь, сколько это сейчас стоит? — Примерно, — ответил он. — Да это же жесть, — оживился мужчина. — Импланты сейчас подорожали страшно. Сертификация, лицензии, страховки… — И суды, — добавила женщина. — Один неправильный модуль — и тебе потом пять лет объяснять, что ты не боевая единица. — И налоговая, — подхватил второй. — Особенно если у тебя усиление. Государство очень не любит, когда ты крепче, чем разрешено. Вальдгард слушал, жуя очередной бутерброд. — Раньше было проще, — сказал он после паузы. — Раньше когда? — спросили они почти хором. — Когда никто не спрашивал разрешения, — ответил он. — И ответственность наступала сразу. Они рассмеялись. — Ну ты даёшь, — сказал первый. — Сейчас так нельзя. — Я заметил, — кивнул Вальдгард. Женщина посмотрела на его руки. — Слушай… а ты точно не беден, да? Он задумался. — Я не испытываю нужды, — сказал он наконец. — Это самый богатый ответ, который можно дать, — усмехнулась она. С другого конца комнаты донёсся возглас: — Да блин! Я же нажал! — Ты всегда нажимаешь не туда! — ответили ему. Вальдгард посмотрел на экран. Персонаж там умер с театральным эффектом. — Они расстраиваются из-за этого? — спросил он. — Конечно, — сказал мужчина. — Это же важно. Он кивнул. — Тогда пусть продолжат, — сказал он. — Тренировка реакции — полезное дело. Троица переглянулась, улыбнулась. — Ты реально странный, — сказала женщина. — Но… в хорошем смысле. Вальдгард сделал глоток фруктового напитка через трубочку. — Я это уже сегодня слышал, — сказал он спокойно. — Значит, вечер проходит успешно. Один из мужчин — тот, что сидел ближе всего и всё время поглядывал на его плечи, — наконец решился. — Слушай… — сказал он, почесав затылок. — Можно вопрос? — Можно, — ответил Вальдгард. — Как… — мужчина махнул рукой, очерчивая в воздухе габариты, — как нарастить такую форму? Он явно занимался. Это было видно сразу: плотные руки, напряжённая осанка, привычка держать спину. Но в его теле было то, что Вальдгард узнавал безошибочно — искусственная форма. Зал. Повторы. Работа ради вида. — Я в зал хожу, — быстро добавил мужчина, будто оправдывался. — Слежу за питанием. Но до такого… — он снова посмотрел на Вальдгарда, — как до луны. Вальдгард задумался. Он уже понял, что спортзалы здесь — почти культ. Места, где люди тратят часы, чтобы утомить тело, не дав ему настоящей работы. Пустое времяпровождение, но с понятной целью: выглядеть сильнее, чем чувствуешь себя внутри. — Хорошо, — сказал он. — Слушай внимательно. Мужчина подобрался. — Первое, — начал Вальдгард, — тебе нужно, чтобы тело было нужным. — В смысле? — нахмурился тот. — Носи тяжёлое, — продолжил Вальдгард. — Каждый день. Не штангу, а вещи. Ящики. Камни. Воду. Не подходами, а часами. Мужчина моргнул. — Э… окей… — Второе, — продолжил он, — спи мало, но регулярно. Не из-за стресса, а из-за задач. Тело растёт, когда оно выживает, а не когда его гладят. — Это уже звучит странно, — сказал кто-то сбоку. — Третье, — Вальдгард не обратил внимания, — ешь много. Мясо. Хлеб. Жир. Без всякой вашей глупости называемой Здоровым питанием. И не считай. Счёт — для бухгалтеров. Мужчина усмехнулся. — Ты шутишь, да? — Нет, — сказал Вальдгард. — Четвёртое — боль игнорируй. Травмы лечи, но усталость — нет. Усталость — это ложь твоего мозга. Пауза. — Пятое, — добавил он, — живи так, будто слабость не позволительна. В комнате стало тихо. Мужчина смотрел на него несколько секунд, потом рассмеялся. — Ну всё понятно, — сказал он, откидываясь. — Ты прикалываешься. — Я серьёзен, — ответил Вальдгард. — Да-да, — махнул рукой мужчина. — Камни, мало сна, жрать всё подряд… Ты либо издеваешься, либо у тебя своя секта. Кто-то хихикнул. — Зал, брат, — сказал второй мужчина. — Просто зал и режим. Вальдгард пожал плечами. — Тогда продолжай, — сказал он спокойно. — Это тоже форма. Просто декоративная. Мужчина фыркнул. — Вот видишь, — сказал он остальным. — Точно шутит. Вальдгард сделал глоток через трубочку и больше ничего не добавил. Он не обиделся. Он знал: если бы они действительно хотели понять, им бы не показалось смешным. Одна из женщин — та, что пила уже не первый бокал и смеялась чуть громче остальных, — вдруг наклонилась вперёд и прищурилась, разглядывая его лицо. — Слушай… — сказала она, слегка растягивая слова. — А ты стрелять умеешь? Ну… и всякие такие штуки делать? Она неопределённо махнула рукой, изображая что-то среднее между пистолетом и взрывом. — Какие «штуки», — уточнил Вальдгард. — Ну… — она задумалась, потом оживилась. — Как в боевиках! Ты же вылитый… как его… актёр этот… Рик Харроу! Ну, который в «Железном округе» и «Последнем периметре». — Я не знаю этого человека, — сказал Вальдгард честно. — Да ладно! — рассмеялась она. — Ты серьёзно? Он же везде! Стреляет, дерётся, молчит красиво… вот прямо как ты сейчас. Вальдгард посмотрел на неё внимательнее. Расширенные зрачки, лишняя уверенность, нарушенная дистанция. — Ты пьяна, — констатировал он без осуждения. — Немножко! — радостно согласилась она. — Но это не мешает задавать хорошие вопросы. — Обычно мешает, — ответил он. Она рассмеялась ещё громче. — Так что? Умеешь? Он подумал секунду. Потом пожал плечами. — Я умею делать то, что нужно, — сказал он. — Когда это нужно. — Ого, — протянула она, явно довольная ответом. — Вот! Я так и знала. Точно как в кино. — В кино делают это красиво, — сказал Вальдгард. — В жизни — быстро. Она моргнула, пытаясь уловить разницу, потом махнула рукой. — Ты классный, — сказала она. — Странный, но классный. Она поднялась, слегка покачнувшись, и пошла к остальным. Вальдгард проводил её взглядом, потом вернулся к своему напитку. Он знал этот тип вопросов. И знал, что лучше всего на них отвечать как можно проще. Потому что правда, сказанная прямо, обычно звучит как шутка. Разговор перетёк сам собой. Как это всегда бывает — от еды, к абстракциям, от шуток к вещам, о которых принято говорить с серьёзным лицом. — Вообще, — сказал один из мужчин, откинувшись и держа бокал так, будто собирался читать лекцию, — меня больше всего бесит социальная несправедливость. Ну вот реально. Мы тут сидим, жрём, а где-то люди голодают. — В Африке, — автоматически добавила женщина. — Да не только там, — подхватил другой. — Потепление, климат, ресурсы. Всё это же взаимосвязано. Одни страны живут за счёт других. Вальдгард слушал молча. Не потому что ему было нечего сказать — наоборот. Он просто ждал, когда разговор дойдёт до своей неизбежной точки. — А ты что думаешь? — спросили его. Он поднял взгляд от стакана. — О чём именно. — Ну… — мужчина замялся. — Про всё это. Про голод, несправедливость, климат. — Вы уверены, — спросил Вальдгард спокойно, — что хотите услышать мой ответ. Они переглянулись. — Конечно, — сказала женщина. — Мы же обсуждаем. Он кивнул. — Тогда слушайте. Маг говорил без нажима. Просто констатировал факт наличия мнения. — Я не знаю ваших стран. Не знаю вашей Африки, ваших границ, ваших эпох. Но я знаю голод. Он везде одинаков. — Ну, это другое… — попытались возразить. — Нет, — перебил он мягко. — Это именно то же самое. Он поставил стакан на стол. — Голод не возникает из-за климата. Климат — удобное оправдание. Голод возникает, когда кто-то решил, что ресурсы важнее людей. — Но системы… — начала женщина. — Системы всегда виноваты, — сказал Вальдгард. — Это очень удобно. Система не смотрит в глаза и не режет горло. Это делают люди. Повисла пауза. — Но ведь сейчас всё сложнее, — сказал мужчина. — Глобальная экономика, логистика… — Я видел империи, — сказал Вальдгард. — Они тоже называли себя сложными. — Это же не сравнимо! — возмутились. — Почему? — спросил он. — Потому что у вас больше слов, что бы это назвать? Или потому, что технологий стало больше? Он слегка наклонился вперёд. — Потепление, — продолжил он. — Вы думаете, мир раньше был стабильным? Леса горели. Реки пересыхали. Города тонули. Люди умирали тысячами. Не из-за температуры. Из-за решений. — Но сейчас есть наука, — возразили ему. — Есть, — согласился он. — И она говорит вам, что будет плохо. Вы киваете. И продолжаете жить так же. — Ты слишком циничен, — сказала женщина. — Нет, — ответил он. — Я реалист. Он развёл руками. — Вы говорите о несправедливости, но живёте в доме, где нет голода. Вы сочувствуете, но не отдаёте. Вы злитесь, но не действуете. — А что, по-твоему, надо делать? — резко спросили его. Вальдгард подумал. — Либо перестать говорить, — сказал он. — Либо перестать притворяться. — Это звучит жестоко. — Мир жесток, — ответил он. — Просто здесь он мягкий на ощупь. Тишина стала плотной. Кто-то неловко усмехнулся. — Ты говоришь, как будто всё уже было. — Было, — сказал он. — И будет снова. Потому что люди не меняются. Меняются только декорации. — Тогда нет надежды? — спросили его тише. Он посмотрел на них внимательно. — Надежда есть всегда, — сказал Вальдгард. — Но она никогда не бесплатная. Он взял очередной бутерброд, снял его со шпажки. — А теперь, — добавил он, — если вы не против, давайте сменим тему. Эти бутербродики очень неплохи. Кто-то нервно рассмеялся. Кто-то задумался. Кто-то решил, что он просто странный. Вальдгард заметил это не сразу. Сначала — как фоновое искажение. Взгляды задерживались на нём дольше нормы. Кто-то улыбался не в тему. Пары переглядывались слишком осмысленно. Реплики шли с паузами, в которых явно что-то подразумевалось. Он списал это на алкоголь. Потом одна из женщин — та, что раньше смеялась громче всех, — снова посмотрела на него, потом на его грудь, потом на своего партнёра. — Слушай… — протянула она. — А ты, получается, осознанно это надел? — Я надел то, что подошло по размеру, — ответил Вальдгард. — И не мешает движению. — Угу, — сказала она, явно сдерживая смех. — Конечно. — Что? — спросил он прямо. Пауза. Мужчина рядом откашлялся. — А ты правда не знаешь? — Чего именно, — уточнил Вальдгард. — Список может быть длинным. Они снова переглянулись. Уже не украдкой. Почти с азартом. — Ананасы, — сказала другая женщина, медленно, как с ребёнком. — На одежде. — Да, — кивнул он. — Это фрукт. Сладкий. Волокнистый. Хорошо насыщает сахаром. Не самый удобный в транспортировке. — Не в этом смысле, — сказал мужчина и усмехнулся. — Совсем не в этом. Вальдгард нахмурился. — Тогда объясните. Наступила та самая неловкая тишина, когда никто не хочет быть первым, кто скажет вслух. — Ладно, — наконец сказала женщина, явно решив взять ответственность. — Это… как бы… знак. — Чего, — спросил Вальдгард, — именно. — Определённых… — она подбирала слова, — социальных предпочтений. — Политических? — предположил он. Смех. Уже открытый. — Нет, — сказал мужчина. — Не совсем. — Экономических? — Тоже нет. — Тогда религиозных? — Боже, нет, — хором. Вальдгард медленно осмотрел комнату. — Вы намекаете, — сказал он, — что я публично заявил о принадлежности к группе, о существовании которой я не знаю. — Ну… — пожали плечами. — Примерно так. — И что это за группа. Женщина сделала глоток, потом выдохнула: — Люди, которые… не очень любят ограничения. В отношениях. — Какие ограничения. — Моногамию, например. Он моргнул. — Вы хотите сказать, — медленно произнёс Вальдгард, — что этот фрукт на моей одежде сообщает окружающим о моей готовности делить партнёров. Молчание. Потом кто-то сказал: — Когда ты так формулируешь, это звучит странно. — Потому что это странно, — ответил он. Мужчина рассмеялся. — Да ладно, это же просто символ. Все всё понимают. — Я не понимаю, — сказал Вальдгард. — Зачем. — Ну… — женщина развела руками. — Людям так проще. Сразу видно, кто открыт, кто нет. — К чему именно, — уточнил он. — К экспериментам. Он откинулся на спинку дивана. — У меня, — сказал он спокойно, — за плечами четыре с половиной века войн, интриг, смены веры, власти и форм брака. И это — самый нелепый опознавательный знак, который я видел. Кто-то прыснул. — Но ты же… — начала женщина. — Ты же не против? В смысле, ты так уверенно держишься… — Я держусь уверенно, — сказал Вальдгард, — потому что мне не нужно никому ничего доказывать. Он посмотрел на кофту, потянул ткань. — Я выбрал её потому, что она тёплая, не жмёт и не натирает. Всё остальное — ваши фантазии. — Значит, ты не… — начали. — Нет, — сказал он. — И не знаю. И мне всё равно. Пауза. — Это… — сказала одна из женщин, — даже как-то разочаровывает. — Я не нанимался соответствовать ожиданиям, — ответил Вальдгард. Он поднялся, взял ещё один бутерброд. — Но, — добавил он после секунды, — я благодарен за информацию. В следующий раз буду внимательнее к символам. — Снимешь кофту? — полушутя спросили. Он посмотрел на них. — Нет, — сказал он. — Теперь это уже принципиально. Маг высосал напиток их бокала. Абсурд был полным. Мир, где фрукт на одежде означал приглашение к сложным социальным играм, а он — ветеран столетий — узнавал об этом на диване, с бутербродом на шпажке. И почему-то это казалось смешнее и тревожнее любой битвы. Пока они перебрасывались мнениями — уже не спорили, а именно кидались фразами, как подушками, — Вальдгард спокойно дотянулся до стола, взял бутылку виски и посмотрел на неё с уважением. Бутылка была хорошая. Он плеснул в свой стакан щедро. Потом ещё немного. Потом подумал и добавил сверху к тому фруктовому недоразумению с трубочкой. Сделал глоток. — Получше будет, — сообщил он сам себе. Все вокруг уже были заметно пьяны. Смех громче, жесты шире, дистанция между людьми — условная. А он… он был почти трезв. Это было даже обидно. Совсем чуть-чуть. Капельку. Двое мужчин уже клевали носом на диване, обняв какую-то плюшевую гадость — не то ламу, не то медведя с депрессией. Телевизор продолжал что-то показывать, но никто уже не управлял изображением, война в коробке шла сама по себе. И тут к нему подсели они. Две женщины. Улыбки — тёплые, глаза — слишком блестящие, дистанция — отсутствует как класс. — Ты такой… — начала одна, явно потеряв середину мысли, — необычный. — Да, — сказал Вальдгард. — Это мы уже установили. — И очень закрытый, — добавила вторая, положив руку ему на плечо. — А это… не полезно. Он аккуратно снял руку и сделал вид, что просто поправляет кофту. — Закрытые вещи дольше служат, — заметил он. Они переглянулись и рассмеялись. — Ты всё время так отвечаешь? — спросила первая. — Когда не понимаю вопрос — да. — Мы просто хотим… — начала вторая и сделала неопределённый жест, будто расширяла пространство между ладонями, — расширить горизонты. — Какие именно, — уточнил Вальдгард, уже подозревая ответ. — Отношений! — радостно сказала первая. — Ты же понимаешь, что любовь — это не собственность? — Я понимаю, — ответил он, — что слово «любовь» вы используете для обозначения разных процессов. Это создаёт путаницу. Они зависли на секунду. — Ты сейчас… — протянула одна, — философствуешь? — Нет, — сказал он. — Я упрощаю. Он попробовал чуть-чуть отодвинуться. Не резко. Тактично. Как отодвигаются от разогретого котла. Они подвинулись вместе с ним. — Не убегай, — сказала вторая. — Мы же просто общаемся. — Я не убегаю, — ответил Вальдгард. — Я меняю позицию. — Тебе что, неинтересно? — спросила первая, уже почти обиженно. Он подумал. — Интересно, — сказал он честно. — Как явление. — Вот! — обрадовались они. — Значит… — Но не как участие, — добавил он. Наступила пауза. Короткая. Опасная. — Ты боишься? — прищурилась одна. — Нет, — ответил Вальдгард. — Я оцениваю риски. — Какие риски? — рассмеялись они. — Мы же не кусаемся. — Я видел, как люди говорят то же самое перед тем, как начинать войны, — заметил он. Они замолчали. Потом рассмеялись ещё громче. — Ты невозможный, — сказала первая. — Но это даже заводит. Он вздохнул. Очень тихо. Разговор с пьяными дамами действительно был сложен. Бюрократ хотя бы придерживался форм. Высший демон — логики. Здесь же логика растворялась в алкоголе и благих намерениях. — Послушайте, — сказал Вальдгард спокойно, но твёрдо. — Я благодарен за внимание. Правда. Но я не ищу расширения горизонтов. Я ищу покой. — Это скучно, — сказала вторая. — Это редкость, — ответил он. Он сделал ещё глоток своего сильно улучшенного коктейля, поднялся и, воспользовавшись тем, что одна из них отвлеклась на упавшую трубочку, аккуратно встал между диваном и столом, заняв нейтральную территорию. — Я, — добавил он, — предпочитаю одиночные маршруты. Они посмотрели ему вслед — с удивлением, лёгким разочарованием и тем странным уважением, которое возникает, когда кто-то не поддаётся. А Вальдгард стоял с стаканом в руке, среди пьяных людей, плюшевых существ и символических ананасов, и думал, что это — безусловно — один из самых странных боёв в его жизни. И, к счастью, без трупов. Курить хотелось отчаянно. Не просто привычка — потребность. Как будто тело само напоминало: вдох — пауза — выдох. Как якорь. Как способ вернуться в себя. — Как вы вообще без этого живёте… — пробормотал Вальдгард, выходя из гостиной. Его искренне удивляло, что никто не курит. Ни трубок, ни сигарет, ни даже жалких заменителей. Им что, правда было достаточно разговоров и сахара? Мир без дыма казался подозрительно бодрым. Он прошёл на кухню, уже собираясь спросить, где здесь можно выйти на балкон, когда увидел, что он не один. У стола стоял мужчина. Чернокожий. Лысый. Тот самый, что раньше говорил про зал. Сейчас он выглядел трезвее остальных. Или просто умел держаться. Он наливал себе воды и явно был рад тишине. Они кивнули друг другу — коротко, без обязательств. — Ты тоже сбежал? — спросил мужчина, не глядя. — Я стратегически отступил, — ответил Вальдгард. — Ради выживания. Мужчина усмехнулся. — Понимаю. Вальдгард подумал: ну вот, нормально. Лучше разговор с человеком, который думает гантелями и явно не отягощен ничем иным в своей голове, чем с демонами расширения горизонтов. Он закурил бы прямо здесь, но инстинкт подсказал, что это плохая идея. — Здесь можно курить? — спросил он. — Нет, — ответил мужчина сразу. — Даже мысли такие запрещены. — Варварство, — сказал Вальдгард. — Мне тоже раньше так казалось, — пожал плечами тот. — Потом привыкаешь. Повисла пауза. Нормальная. Мужская. — Слушай, — сказал мужчина после секунды. — Ты правда не шутишь про тренировки? — Про какие именно, — уточнил Вальдгард. — Про камни, мало сна и «усталость — ложь мозга». — Это буквальное описание, — сказал Вальдгард. Мужчина посмотрел на него внимательнее. — Знаешь… — сказал он медленно. — Я сначала решил, что ты троллишь. Типа пришёл такой терминатор, поржал над всеми и ушёл. — Я знаю что такое тролль, горный житель из вида огроидов. — ответил Вальдгард. — А троллить, не слышал такого термина. Мужчина хмыкнул. — А потом, — продолжил он, — я понял, что ты говоришь как человек, который так жил. Не как тренер. Не как блогер. А как… — он поискал слово, — как рабочая скотина. — Солдат, — поправил Вальдгард. Мужчина кивнул. — Вот. Солдат. Он сделал глоток воды. — И это как-то… — он замялся. — Не сходится с остальным. — С чем именно. — С ананасами, — сказал мужчина и усмехнулся. — Я уже понял, что это ошибка, — ответил Вальдгард. — Но кофта тёплая. Они оба коротко рассмеялись. — Слушай, — сказал мужчина уже серьёзнее. — Ты правда выглядишь так, будто тебе постоянно больно. Вальдгард не стал отрицать. — Боль — это фон, — сказал он. — Если на него не обращать внимания, он перестаёт мешать. Мужчина медленно кивнул. — Вот поэтому я и думаю, — продолжил он, — что ты не из тех, кто просто так отказывается. Вальдгард посмотрел на него. — От чего. — От жизни, — сказал мужчина. — От людей. От всего этого. Он вздохнул. — Обычно так делают те, кто уже потерял. Тишина стала глубже. Вальдгард вдруг понял, что разговор перестал быть простым. — Ты ошибаешься, — сказал он после паузы. — Я не отказываюсь. Я… жду. — Чего? — спросил мужчина. Вальдгард задумался. — Пока не знаю, — ответил он честно. Мужчина посмотрел на него долгим взглядом. — Знаешь, — сказал он наконец, — я рад, что ты вышел на кухню. — Почему. — Потому что с тобой хотя бы не нужно делать вид, — ответил он. Вальдгард кивнул. Да. С этим человеком всё было не так просто. И именно поэтому — куда безопаснее, чем с демонами в гостиной. Мужчина постоял секунду, будто собирался сказать что-то простое, нормальное. Вальдгард даже успел наивно подумать: ну вот, хотя бы один обычный. Про железо, про работу, про зал. Но мир, разумеется, не был так милосерден. — Знаешь… — начал мужчина, понизив голос. — Я правда хотел бы с тобой потренироваться. — Это возможно, — сказал Вальдгард нейтрально. — Тут неподалеку есть зал. Мужчина улыбнулся. — Я не про зал. Вальдгард медленно моргнул. — Тогда про что? — Ну… — мужчина сделал паузу, слишком длинную для обычного ответа. — Про такой… более личный формат. Вальдгард нахмурился. — Личный формат — это когда тренируешься один. — Нет, — мягко сказал мужчина. — Когда вдвоём. Когда… доверяешь партнёру. Вальдгард посмотрел на него внимательно. — Ты сейчас говоришь про страховку в жиме. — В каком-то смысле, — усмехнулся тот. — Да. И добавил, уже совсем не про штангу: — Ты очень… мощный. И не только физически. В тебе есть энергия. Я это чувствую. Вальдгард хотел было поставить сигарету в пепельницу, которой не было, и понял, что держит её в руке, как идиот. — Я не энергия, — сказал он. — Я человек. — Конечно, — согласился мужчина. — Но ты понимаешь, о чём я. Вальдгард не понимал. Или понимал слишком хорошо, чтобы это принять. — Ты хочешь сказать, — произнёс он медленно, — что зал — это предлог. Мужчина пожал плечами. — А если и так? Вальдгард выругался. Тихо, на своём старом языке, так, как ругаются в окопах и на похоронах. — Что с вами всеми не так, — сказал он устало. — Это какой-то город, где нельзя просто выпить и поговорить о погоде? Мужчина рассмеялся. — Ты смешной. Ты будто из другого века. — Я из другого мира, — буркнул Вальдгард. — Это даже лучше. Вальдгард поднял руку. — Стоп. Он посмотрел прямо. — Я не испытываю к тебе ненависти. Мне всё равно, кто кого любит. Я видел слишком много крови, чтобы тратить эмоции на такие вещи. Мужчина чуть смягчился. — Тогда в чём проблема? Вальдгард вздохнул. — Проблема в том, что вы все… — он поискал слово, — воспринимаете меня как символ. Он ткнул пальцем в свою кофту. — Фрукт. Потом железо. Потом взгляд. Потом отказ. Потом фантазии. Он посмотрел на мужчину тяжело. — Я не ваш горизонт. Я не ваш эксперимент. Я не ваша терапия. Я не кино. Пауза. — Я просто усталый солдат, который пришёл поесть бутерброды. Мужчина молчал несколько секунд, потом кивнул. — Понял, более не настаиваю. — Хорошо, — сказал Вальдгард. — Тогда давай сделаем вид, что этого разговора не было. Он вышел обратно в гостиную, чувствуя себя так, будто пережил ещё одну битву. Не с врагом. С абсурдом. Мир, где люди больше не боятся смерти, но бесконечно боятся одиночества, и поэтому цепляются за любого, кто кажется им необычным. Вальдгард вдруг понял, что это даже страшнее. Он взял тарелку — аккуратно, как берут трофей, — подхватил бутылку под мышку и, не прощаясь, пошёл прочь. Гостиная осталась позади. Там уже никто ни с кем не разговаривал. Один мужчина спал, уткнувшись лбом в подлокотник, обнимая плюшевую гадость так, будто она могла его спасти. Двое целовались лениво и неточно, промахиваясь губами и смыслом. Кто-то смеялся в пустоту, глядя на выключенный экран. Кто-то пил уже без стакана, прям из горла. Вальдгард прошёл сквозь это, как через поле после боя — тела есть, но войны уже нет. Он открыл дверь в коридор. Тишина ударила сразу. Настоящая. Чистая. Коридор был длинный, светлый, стерильный — ковролин, мягкий свет, двери с одинаковыми номерами. Мир, в котором всё снова было на своих местах. Маг пошёл к себе, шаг за шагом, и ругался тихо, сквозь зубы, на языке, который давно уже никто не понимал. — …ethr-kael varun… — …чтобы вам всем гузно застудить… Слова были старые. Тяжёлые. Проверенные веками. Он остановился у своей двери, перехватил тарелку, поправил бутылку, глубоко вдохнул. — Люди, — пробормотал он уже по-местному. — Что с вами сделали… Мужчина поставил тарелку на стол, сел, налил себе ещё. Он сидел за столом, тарелка с бутербродами стояла нетронутой, бутылка — почти полной. Книга лежала раскрытой, палец всё ещё отмечал строку, хотя он уже не читал. Divide et impera. Он знал этот принцип задолго до Макиавелли. В других словах. В других языках. В других мирах. Но здесь, сейчас, он вдруг оказался пугающе уместным. — Значит, вы думаете, что держите меня, — сказал он вслух, в пустоту кухни. — Хорошо. Пусть так. Он достал телефон. Старый жест — проверка сигнала, быстрый взгляд на экран, будто это оружие, а не кусок стекла. Контакт был сохранён без имени. Просто номер. Он помнил, кто это. Агент ФБР. Женщина. Спокойная. Слишком спокойная для человека, который тогда смотрел на него как на ходячее доказательство. Гудок. Второй. — Агент Морган, — раздался голос. — Слушаю. — Это Вальдгард, — сказал он. — Вы сказали звонить, если я что-то вспомню. Пауза была короткой. Профессиональной. Но он её услышал. — Вы понимаете, который сейчас час? — спросила она. — Да, — ответил он. — Если бы было не важно, я бы не звонил. Ещё пауза. Уже внимательная. — Говорите. Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок. — Проект «Иапет», — сказал он. — Я вспомнил фрагмент. Не полностью. Но достаточно, чтобы это перестало быть теорией. Тишина на линии стала плотнее. — Мы уже обсуждали, что ваши… — она аккуратно подбирала слова, — воспоминания могут быть нестабильны. — Именно поэтому я звоню сейчас, — спокойно ответил он. — Пока они ещё мои. Он услышал, как она что-то отмечает. Клавиатура. Или планшет. — Что именно вы вспомнили? — Архитектуру, — сказал Вальдгард. — Не железо. Не импланты. Логику. Он сделал глоток — не из бутылки, из стакана с водой. Он хотел быть трезвым, когда это скажет. — «Иапет» не был проектом долгоживущего носителя. Он был проектом перехода. — Перехода куда? — сразу спросила она. — Вопрос неверный, — ответил он. — Не «куда». Откуда. Пауза. Длиннее. — Вы говорите загадками. — Потому что это не язык документов, — сказал он. — Это язык инженеров, которые знали, что делают запрещённое, и старались не называть вещи прямо. Он посмотрел на отражение в тёмном экране микроволновки. — Меня не создавали, — продолжил он. — Меня адаптировали. Под среду, которая не предназначена для того, чем я был. — Чем вы были? — спросила Морган. — Это не важно, — сказал он. — Важно, чем я стал для них. Он сделал паузу сам. Дал ей время переварить. — «Иапет» — это мост, — сказал он. — Не солдат. Не оружие. А механизм переноса. Сознания. Памяти. Структуры. — Вы хотите сказать… — она остановилась. — Что NeuroDyne работала с… — С тем, что они сами не до конца понимали, — ответил он. — И потому потеряли контроль. Он усмехнулся. — Они думали, что я деградирую. Что проект не жизнеспособен. А я просто… возвращаюсь. На линии повисла тишина. Долгая. Неприлично долгая для официального разговора. — Где вы сейчас? — наконец спросила она. — Под защитой частной военной компании, — сказал он честно. — Gray Compliance. Он не услышал вздоха. Но почувствовал его. — Это осложняет всё, — сказала Морган. — Именно, — согласился Вальдгард. — Поэтому я и звоню вам, а не им. Он наклонился вперёд. — Я не могу добраться до Таррена напрямую. Не могу уйти. Не могу исчезнуть. Слишком много людей считает, что я их актив. Пауза. — Но вы можете. — Вы предлагаете сделку? — спросила она. — Я предлагаю расстановку, — сказал он. — Я дам вам то, что знаю. Частями. Проверяемо. Медленно. Он посмотрел на часы. — А вы сделаете так, чтобы NeuroDyne и Gray Compliance начали мешать друг другу. Не открыто. Бумажно. Юридически. Политически. Он позволил себе слабую улыбку. — Divide et impera. Она молчала. Потом сказала тихо: — Вы понимаете, что играете на уровне, где людей стирают без следа? — Я знаю, — ответил он. — Я жил в мире, где стирали города. Тишина. — Я перезвоню, — сказала она наконец. — Не на этот номер. И не сегодня. — Я буду доступен, — сказал он. — Пока ещё. Связь оборвалась. Вальдгард положил телефон на стол и закрыл глаза. Он не чувствовал триумфа. Только спокойную, холодную ясность. Если мир решил считать его пешкой — он позволит. Но доску он будет двигать сам. Он доел бутерброды без удовольствия, но с методичностью — как закрывают задачу, а не утоляют голод. Выпил бутылку до конца, не торопясь, без желания опьянеть. Просто чтобы внутри стало теплее и тише. — Вредно, — пробормотал он, глядя на пустое стекло. — Определённо вредно. Он усмехнулся. Эксперты. Врачи. Советчики. Люди, которые любят рассказывать, как правильно жить, дожив до семидесяти и считая это подвигом. Он помнил времена, когда в пятьдесят человек уже считался стариком. Не трагически — просто по факту. Дом, очаг, передача дел, ожидание конца без суеты. А здесь… здесь люди боялись старости так же, как раньше боялись смерти. Маскировали её спортзалами, добавками, имплантами, иллюзией бесконечного «потом». Он потушил сигарету, закрыл окно, проверил дверь — привычка — и прошёл в спальню. Кровать была слишком мягкой. Всё здесь было слишком мягким. Но тело приняло это без споров. Оно вообще редко спорило — привыкло подчиняться. Вальдгард лёг, закинул руку за голову и ещё секунду смотрел в потолок. Сколько тут живут люди? И что они делают с этим временем? Мысли расплывались, теряя форму, как краска в воде. Социальность, безопасность, уют — слова, которые он понимал умом, но не телом. Мир без постоянной угрозы казался ему не раем, а странным экспериментом. Сознание провалилось тихо, без борьбы.