Ложь, которую мы любили.

Жизнь Эммы Свон напоминала не столько сценарий, сколько черновик, в котором ребёнок с энтузиазмом начеркал американские горки - без плана, без жалости и, кажется, без ластика. Каждый её день был лотереей: сегодня +40, завтра −40, а что послезавтра — поди угадай. От такой жизни хотелось бежать. Далеко. Быстро. Желательно - в другую вселенную. Но Эмма оставалась. Ведь она была недостаточно хороша, недостаточно умна и, по ощущениям, просто недостаточно везде. Слабость стала её единственной суперсилой. Всё началось с того, что родители, которые и так не баловали её заботой, однажды просто исчезли. Семья Свон была далека от идеала - настолько, что слово «семья» казалось здесь ироничным псевдонимом. Отец, как настоящий мужчина, превратил мать в прислугу с опцией «мальчик для битья». Пересолила суп? Недожарила стейк? Получи бонус в виде подзатыльника. Ведь мужчина работает, кормит и заслуживает любви и заботы и вообще всего самого лучшего. Мать, миссис Свон, иногда встречалась с соседкой за чашкой чая и синяками под глазами. Они обсуждали, как несправедлив мир к женщинам, но дальше разговоров дело не шло. Любили ли они своих мужей? Вряд ли. Просто так было надо. Так говорили все. На каждом углу. Ни за то, что муж приносит в дом деньги, ни за то, что «главное он рядом, и я не одна». Любить разрешалось лишь тем, кто мог просто любить. Вряд ли они любили своих мужей. Просто так было надо. Эту грань ни одна женщина была не в силах переступить, да и не хотела наверное. В один из таких вечеров, когда вино в бокале оказалось недостаточно крепким, отец разозлился. Маленькая Эмма наблюдала за этим семейным спектаклем и искренне не понимала: почему мать терпит? Неужели нельзя просто встать и уйти? Но, видимо, в их районе был свой негласный кодекс: женщина — очаг, мужчина — кормилец, а любовь — это для поэтов и сумасшедших. Остальные просто живут по инструкции. - Неужели нельзя было купить то вино, что я просил? - отец уже закипал, как чайник без свистка. - Прости, но его не было в магазине, - мать оправдывалась, хватая тряпку, словно щит. - Меня не волнует! Надо было идти в другой! - орал он так, что соседи вышли на улицу - видимо, спектакль был бесплатным. Когда всё было убрано, мать накинула плащ и собралась за вином. Эмма вцепилась в плащ, будто чувствовала: сейчас случится что-то плохое. - Мам, останься, - пискнула она с грустью, достойной шекспировской героини. Отец подошёл, обнял жену так крепко, что ключи от машины сами выскользнули из её руки. - Я сам поведу, - прошипел он. - Поищу это чёртово вино. Видимо, ему просто стало скучно сидеть за столом. Захотелось прокатиться с ветерком, посмотреть на лжесчастливые пары, держащиеся за руки, и покурить сигарету-другую. Ведь почему он должен слушать начальника на заводе и выполнять его абсурдные требования, а жена не может даже купить правильное вино? Почему его жена какая то не такая, о которой он мечтал. Почему другие жены, например у Джона его соседа, или Тэйлора его коллеги, жены хорошие и умелые, а вот именно его жена такая непутевая. По его мнению в этой женщине все было не так. Его мысли прервала жена: она вернулась с бутылкой вина и робко поцеловала его. Он отстранился. Кассирша из магазина напротив и то была элегантнее и ухоженнее. - Поехали? - прощебетала она голосом птенчика. Мужчина завёл машину (с третьего раза — видимо, даже техника устала от этого фарса). Ехали молча. Мэри-Маргарет знала: её жизнь свернула не туда ещё в тот день, когда она сказала «да» мужчине, который так элегантно встал на одно колено. Но назад дороги нет. Дома ждёт дочь — лучик света, который молча мажет ей ссадины мазью. Ее дочь, которая так по детскому ее защищает. Куда бежать? Без денег, без работы... Пусть уж лучше эта маленькая пародия на семейную жизнь, чем жизнь на улице и в голоде. Главное — дочь в безопасности. Пусть страдает она одна. На полпути машина начала жалобно трещать, будто она и сама уже устала от этой однообразной жизни. Мужчина вздохнул: только поломки не хватало. Но останавливаться не стал. Машина вдруг рванула вперёд, будто решила: хватит с неё этого цирка. Тормоза отказали. Паника. Руль не слушается. И вот они уже летят навстречу финалу, который был написан кем-то другим — не ими. Так закончилась эта история. Неожиданно. Глупо. И очень грустно. Ирония судьбы была в том, что именно в этот вечер Мэри-Маргарет впервые за много лет почувствовала себя почти счастливой: она купила то самое вино. Нашла его. И хоть где-то сделала что-то правильное. Но счастье оказалось слишком хрупким — оно разбилось вместе с машиной на ночной дороге. А Эмма осталась одна — с черновиком жизни, где кто-то зачеркнул её семью жирным крестом. В тот вечер девочка с удивительной для своих лет прозорливостью ощутила, как к её жизни подкрадывается беда. Она сидела, гипнотизируя дверь взглядом, словно надеялась силой мысли ускорить возвращение родителей. Часы пробили полночь, и только тогда до неё дошло: в эту дверь больше никто и никогда не войдёт. Судьба, не отличающаяся оригинальностью, отправила её в приют — пансион для юных философов, постигающих смысл одиночества. Мир для неё схлопнулся до размеров казённой койки и пыльного учебника. Яркие краски? Их выдали по талонам в прошлой жизни. Теперь в меню были только серость, недоедание и изысканные насмешки сверстников над её «интеллектуальным» лицом. Аппетит к жизни пропал вместе с родителями. Осталась лишь глухая тоска и навязчивое желание обнять маму — единственный оплот в рушащемся мире. Наверное, в её возрасте уже положено знать, что смерть — это не метафора, а безжалостный редактор, вычёркивающий целые главы. Но её сознание упрямо цеплялось за детскую логику: родители просто уехали. В очень-очень долгую командировку. И однажды дверь скрипнет, мама войдёт, обнимет и скажет, что всё это было просто дурным сном. Жизнь Эммы Свон продолжала течь в одном сером русле, словно кто-то поставил её на вечный повтор. Ни через месяц, ни даже через десять лет мама так и не вошла в эту дверь, чтобы забрать её. Видимо, спустя столько лет Эмма наконец-то усвоила значение слова «смерть» — оно оказалось куда надёжнее любой несбывшийся надежды. К шестнадцати годам её лицо, когда-то казавшееся ей глупым и чужим, вытянулось, а тело приобрело женственные очертания. Черты заострились, будто жизнь решила добавить в её портрет немного горечи. Волосы стали белее и волнистее, а в глазах поселился тот самый холод, который не спрячешь даже за самой обаятельной улыбкой. Сверстники так и не стали ей близки, зато Эмма научилась драться — ведь когда у тебя почти десять лет было «лицо фрика», а мир вокруг не скупился на обидные прозвища, умение защищаться становится важнее умения дружить. Она закончила школу, размышляя, куда поступать, и с наивной надеждой думала, что уж в колледже-то найдёт себе друзей. После смерти родителей Эмма всю жизнь ощущала себя одинокой душой, случайно оказавшейся не в том месте и не в то время. Она не чувствовала себя частью общества — ей казалось, что все вокруг просто стадо баранов, покорно бредущих туда, куда им укажут. Но выбора не было: хочешь не хочешь, а идти за стадом пришлось. Эмма смогла поступить в колледж и даже завести подругу — Руби. Та, как ей казалось, была очень на неё похожа: та же боль в глазах, та же привычка прятаться за улыбкой. Руби любила помогать Эмме: носила ей завтраки, тайком воруя у бабушки контейнер и накладывая туда еду из общей кастрюли. Покупала ей сэндвич на обед и давала списать домашнюю работу, которую ей помогла сделать бабушка. В такие моменты Эмма думала: вот она — та самая настоящая подруга, о которой она мечтала всю жизнь. Но где-то в глубине души всё равно жила грусть: ведь даже дружба не могла вернуть ей то, что было потеряно навсегда. В общежитии Новый год пахнет хлоркой и одиночеством, поэтому Руби притащила Эмму к себе — праздновать. Не то чтобы она так уж любила шумные компании, просто тишина в четырёх стенах казалась ей приговором. Бабушка встретила их с той проницательной улыбкой, которая бывает только у людей, видевших слишком много чужих бед. Она посмотрела на Эмму и, кажется, сразу поставила диагноз: «тяжёлое детство». Это был не вопрос, а констатация факта, произнесённая с материнской жалостью. Пока девочки, словно пытаясь наверстать упущенное за всю жизнь, наряжали кривую искусственную ель и хохотали над фильмом «Один дома», бабушка накрывала на стол. Для Эммы этот день стал лучшим. Или, точнее, самым правдоподобным симулятором счастья. Никогда, даже в те далёкие годы, когда она ещё верила в сказки, она не чувствовала себя настолько... полноценной. Как будто можно вот так просто взять и откинуть столько лет боли на антресоль памяти ради двух часов глупого, по-детски искреннего смеха. Она мысленно благодарила все силы, земные и небесные, за то, что ей досталась такая подруга — Руби. Искренняя. Верная. И, что самое главное, живая. К восемнадцати годам Эмма уже знала о мире всё. Или, по крайней мере, всё самое неприятное. Она поняла правила игры: чтобы не зависеть от государства и его равнодушия, нужно работать вдвое больше остальных. Она поклялась себе, что никогда не проживёт жизнь как её мать — тот самый неудачный дубль в немом кино, где героиня плачет за кадром, а титры обещают хеппи-энд, который так и не наступает. Девушка устроилась официанткой. В свободное от беготни с подносами время она вливала в себя порции знаний и домашки, словно это был эликсир бессмертия или хотя бы билет в другую реальность. «И как она всё успевает?» — думала Руби, глядя на подругу. Та прибегала на первую пару чуть взъерошенная, с кругами под глазами, но всегда вовремя. Кто другой на её месте давно бы выгорел, превратившись в тень. Но у Эммы не было времени на выгорание. Её график был прост и жесток: работа — учёба. В этой формуле не оставалось места для забав, спонтанных встреч с лучшей подругой или мыслей о чём-то, кроме светло-серого будущего, которое нужно было построить своими руками. После колледжа, где, как водится, были и взлёты, и падения, Эмма Свон с упорством, достойным лучшего применения, пыталась устроиться по профессии. Но её диплом оказался никому не нужен — компаниям требовался опыт или связи, а не «бумажка». Так и вышло, что ничем не примечательная блондинка осталась за бортом карьерного лифта, и ей ничего не оставалось, как вернуться в родное кафе — к подносам, крошечной зарплате и мечтам, которые теперь пылились на дальней полке. С Руби, лучшей подругой, после выпуска отношения стали прохладнее. Их переписка свелась к дежурным поздравлениям: «С днём рождения! С Новым годом!» — и всё. У Руби появился парень, который ещё в колледже ухаживал за ней с такой элегантностью, будто снимался в рекламе. Подруга быстро исчезла в пучине семейной жизни и новых знакомств. Конечно, она переживала за Эмму, но взрослая жизнь быстро учит: общего прошлого мало, чтобы держаться вместе. У Руби — перспективы и парень на новом «Мерседесе». А у Эммы... Что ж, у Эммы тоже появился парень. А вскоре — и будущий муж. Он был точной копией её отца: требовательный, нетерпеливый, с дурным характером. Познакомились они в кафе, когда Эмма уже почти смирилась с тем, что её жизнь после колледжа — это череда компромиссов. Тогда он казался другим: милым, общительным, даже немного романтичным. Иногда встречал её с работы с цветком, сорванным на обочине, или с подарком, купленным у бабушки-барахольщицы за копейки. Он не был романтиком — просто старался им быть. Эмма ему понравилась: неудачники, по его мнению, должны держаться вместе. Это был их маленький закон. Эмме он тоже нравился — после стольких разочарований хотелось быть хоть кому-то нужной, даже такому же неудачнику. Ей льстило, что он о ней заботился: встречал с работы, покупал самое дешёвое пиво, чтобы распить на лавочке во дворе. Они не жили вместе — только собирались. Мечтали о будущем: сколько у них будет детей, кто поведёт машину... Но всё это так и осталось планами. Они начали жить вместе. Сняли крошечный домик в районе, который до боли напоминал ей двор из далёкого детства, когда деревья были выше, а мечты — ярче. Они поженились. Он устроился на завод, как и её отец, словно по наследству получил не только манеру речи, но и профессию. Она всё так же подрабатывала в кафе, где кофе был горячее надежд. Постепенно Эмма начала понимать, что её муж - уже не тот человек, который когда-то встречал её с работы с букетом полевых цветов и говорил о будущем так, будто оно принадлежит только им двоим. Теперь он чаще встречал её молчанием и запахом дешёвого алкоголя. В один из вечеров его буквально приволокли друзья - два угрюмых силуэта, похожие на тени из другой, не её жизни. Они сгрузили его, грязного и безвольного, на их общую кровать. Сырого, будто и правда искупался в глубокой, грязной луже разочарования. На их чистую, крахмальную простыню. Эмма молча выпроводила гостей и принялась стаскивать с него перепачканную одежду. В голове стучала одна-единственная мысль, горькая и ироничная: «Неужели вот она — счастливая жизнь? В стирке чужих джинсов и терпении чужого падения?» Закончив, она легла рядом. Не потому, что хотела, а потому что так положено: муж и жена должны делить постель, даже если диван в зале стоит и грустит, словно забытый друг. Она закрыла глаза, пытаясь придумать хоть какой-то план спасения, хоть крошечный рецепт счастья. Но тут заворочался муж. - Киллиан, спи. Мне завтра на работу к шести, - устало прошептала Эмма. Но он уже проснулся. И в его мутных глазах читалось одно желание - исполнение супружеского долга на пьяную голову. - Эмма... я хочу тебя! - выдохнул он, наваливаясь на неё всем своим потным, тяжёлым телом. А она не хотела. Нет. Она хотела только спать. После того, как целый день стояла у плиты, а потом отстирывала его грязь. После того, как увидела его беспомощным в собственной рвоте на их чистой постели. Она хотела только одного: чтобы поскорее наступило завтра. Но долг хорошей жены — закон. И Эмма принялась лениво раздеваться, механически, как заводная кукла, думая лишь о том, что завтра... завтра всё будет иначе. Должно быть иначе. Дни тянулись унылой, неотличимой чередой, и Эмма с пугающей ясностью осознавала: её жизнь — это мутный, вязкий поток, где грязь смешалась с мыслями, а надежда давно утонула в придорожной канаве. Её муж, Киллиан, с трогательной семейной заботой взялся за её воспитание. Он словно решил восполнить пробел в её биографии, старательно копируя повадки отца, которого у неё не было. Пришла поздно? Левой. Пива в холодильнике не оказалось? Правой. У неё были синяки, да. И похлеще тех, что когда-то украшали тело её матери. Но Киллиан был джентльменом до мозга костей: он позволял себе бить только тело. Лицо — это святое. Только ладошками. И вполсилы. Исключительно из любви, чтобы не попортить «товарный вид». Конечно, она, как и мать когда-то, сидела вечерами, глядя в стену, и думала: «А не сбежать ли?». Но эта мысль умирала так же быстро, как и возникала. Она была заперта. Заперта любовью, которая больше походила на болезнь; надеждой на перемены, которые никогда не наступят; и тихим, удушающим страхом, что она больше никому не нужна в этом огромном и равнодушном мире. Жизнь преподносила ей новый день — такой же непредсказуемый и бессмысленный, как предыдущий, щедро сдабривая его очередной порцией отчаяния и привычного самобичевания. В один из таких дней она всё так же работала, корчась от тупой боли в левом бедре. Там, под юбкой, притаился синяк — маленький фиолетовый свидетель её семейного счастья. Но Эмма продолжала работать и улыбаться всем так лучезарно, будто только что сорвала джекпот в лотерее под названием «жизнь». Она подошла к одиноко сидевшей женщине, чтобы долить кофе в кружку, и невольно ахнула. Женщина была... другой. Она была красива и элегантна с той небрежной лёгкостью, которая стоит целое состояние. В ней было столько концентрированной женской энергии и сексуальности, что этого запаса хватило бы на всех женщин города по крупице. «Я её здесь раньше не видела. Кто она? И что делает это недоразумение в таком месте?» - невольно подумалось Эмме, пока она механически наливала кофе. Девушка уловила тонкий шлейф дорогого парфюма — аромата свободы и денег — и про себя отметила её идеальные ногти и блестящие волосы цвета воронова крыла. Эта женщина выглядела здесь так же нелепо и чужеродно, как бриллиант в куче битого стекла. Она казалась гостьей из другого мира — мира, где столы не бывают зашарпанными, а синяки не прячут под одеждой. Когда женщина ушла, оставив за собой шлейф дорогих духов и звонкий цокот каблуков, который ещё долго стоял в ушах, Эмме вдруг захотелось броситься за ней — узнать, каково это, быть такой свободной и ни о чём не думать. Но она не могла. Она была прикована к этой бессмысленной работе и такой же бессмысленной жизни, словно невидимыми цепями, которые только крепчали с каждым днём. Домой она вернулась, как всегда, поздно. Киллиана не было — видимо, опять пил с друзьями, такими же уставшими от жизни, как и он сам. И Эмма обрадовалась. Обрадовалась тому, что муж вернётся пьяным и ему не будет до неё дела. В этом была своя горькая ирония: счастье — это когда тебя не замечают. Тайком, дрожащими руками, она стащила сигарету из ящика мужа. Конечно, ей нельзя было курить. Если Киллиан узнает, синяком на бедре тут не отделаешься. Но иногда так хочется быть необузданной, почувствовать, каково это — иметь своё мнение, пусть даже оно пахнет табаком и страхом. Она вышла на крыльцо и закурила, молясь, чтобы муж не вернулся в этот момент и не застал её с сигаретой. Взгляд невольно скользнул к соседнему дому. Раньше он пустовал, а теперь там горел свет. Видимо это ее новые соседи. Дом был похож на дорогой особняк из глянцевого журнала — белый, величественный, безупречный. Её маленький домик рядом казался нелепой игрушкой, случайно забытой на фоне этого великолепия. В одном из окон она увидела ту самую женщину — с угольно-чёрными волосами. За её спиной стоял мужчина. Он что-то говорил ей, а потом просто подошёл и... обнял. Просто обнял. Эмме не верилось, что такие пары существуют — те, кто спустя годы всё ещё умеет обнимать друг друга, а не только швырять слова и вещи. Ей захотелось быть на месте этой женщины. Или хотя бы стоять рядом, как безмолвный наблюдатель, и учиться — учиться жить по-настоящему. Но жизнь не даёт уроков тем, кто боится поднять руку. Она почти докурила сигарету, когда во дворе послышался шум машины. Всё так же в стельку пьяный, Киллиан ввалился в дом, поддерживаемый друзьями. Всё так же они уложили его на общую кровать — их супружеское ложе, ставшее полем битвы с самим собой. Эмма пыталась стереть из памяти картину чужого счастья и отмыть его джинсы и рубашку мужа от запаха улицы. Она старалась быть тихой, как мышь, чтобы не разбудить мужчину и не получить порцию пьяного безумия и кулаков. Ведь в её мире нежность была роскошью, а любовь — сказкой из чужого окна.