Мы так не договаривались

Он проснулся первым. Солнце только начинало золотить край неба. В комнате было тихо — только её дыхание, ровное и глубокое. Она лежала рядом, уткнувшись лицом в его плечо. Он не шевелился. Просто смотрел на неё и думал: никогда. Никогда он не сможет от этого отказаться. Она заворочалась, вздохнула, прижалась теснее — ещё сонная, разморённая теплом. Её ладонь скользнула по его животу, ниже. Он втянул воздух. — Ты уже проснулась? — прошептал он. — Ещё нет, — пробормотала она, не открывая глаз. Но пальцы уже обхватили его — медленно, уверенно. Он повернулся к ней, притянул ближе. Его ладони легли на её плечи, прошлись по спине, по ягодицам. Он целовал её — не жадно, а тягуче, глубоко, чувствуя, как она отвечает, как её язык скользит по его губам. Его пальцы нашли грудь — полную, тяжёлую, — и он гладил её, чувствуя, как твердеет сосок под большим пальцем. Она выдохнула ему в рот и подалась ближе. — Иди сюда, — прошептала она. Она оказалась сверху раньше, чем он успел опомниться. Перекинула ногу через его бедро, прижала ладони к его груди и медленно, дразня, потёрлась о него — влажная, горячая, готовая. Он застонал, когда она наконец опустилась, впуская его в себя — плавно, до конца. И начала двигаться. Она скакала на нём — сначала медленно, раскачиваясь, давая ему видеть её всю. Её грудь подпрыгивала в такт движениям, и он не мог отвести глаз — от этих полных, мягких форм, от того, как она запрокидывает голову, как приоткрываются её губы. Её кожа блестела от испарины. Пряди волос прилипли к шее. Она была дикой. Свободной. Прекрасной. И он смотрел на неё, забывая дышать, чувствуя, как внутри всё сжимается от желания. От восхищения. От какой-то болезненной нежности. Она ускорилась — резче, жёстче, — и он держал её за бёдра, помогал, но не вёл. Она вела. Она брала. Её пальцы впивались в его грудь. Её дыхание стало рваным, гортанные стоны — чаще. А потом она выгнулась, закричала — громко, сдавленно, — и он почувствовал, как она содрогается. И только тогда отпустил себя — резко, сильно, до темноты в глазах. Она упала на него, всё ещё дрожащая, и он обнял её — крепко, как будто боялся, что она исчезнет. Она не сопротивлялась. Лежала, уткнувшись лицом в его шею, и дышала. Часто. Прерывисто. — Это был последний раз, — сказала она. Голос прозвучал тихо, но отчётливо. Он замер. Ладонь, гладившая её спину, остановилась. — Что? — Последний раз, Райлен. Мы должны прекратить. Она отстранилась — медленно, но неотвратимо. Села, не прикрываясь, и он видел её всю — такую же прекрасную, как минуту назад, но теперь уже другую. Глаза сухие. Голос ровный. — Почему? — спросил он. — Что случилось? — Ничего не случилось. Просто так больше нельзя. Каллен может узнать. И ему это не понравится. Он моргнул. Потом усмехнулся — коротко, горько. — Каллен? Ты прекращаешь это из-за Каллена? — Он мой брат. И он твой друг. Если он узнает... — Что? Что он сделает? Выгонит меня? Перестанет с тобой разговаривать? — Он встал, поднял с пола рубаху. — Это дешёвая отговорка, Мия. Ты сама знаешь. — Это правда. — Правда в том, что ты боишься. — Он натянул рубаху через голову, резко, зло. — Боишься не Каллена. Боишься того, что между нами. Боишься, что это настоящее. Она ничего не ответила. Только смотрела на него — и в её глазах была та самая стена, которую он так ненавидел. — Я не хочу тебя терять, — сказал он тише. — Но я не могу быть просто... удобным. — Я знаю, — ответила она. — Поэтому это последний раз. Он стоял, держа сапог в руке, и смотрел на неё. Она сидела на кровати, прямая, собранная, и выглядела так, словно ничего только что между ними не было. Он хотел что-то сказать — и не мог. Всё, что приходило в голову, было либо слишком много, либо слишком мало. — Хорошо, — сказал он наконец. — Как скажешь. И вышел. Дверь закрылась за ним — тихо, без стука. Утро было солнечным. Птицы кричали в ветках яблони. Он шёл через двор и чувствовал, как внутри медленно оседает что-то тяжёлое, холодное. Её голос всё ещё звенел в ушах. И ничего больше. Только этот звон. Только это утро. Пустота.